Я останавливаю взгляд на той, что поменьше. Большая комната нам ни к чему. Мебель старенькая, но в комнатах чисто, и после того, что я видела в других квартирах, на душе становится ещё легче.
Я переношу вещи из машины, а Ева остаётся с Верой Фёдоровной – так зовут нашу хозяйку и по совместительству – соседкой по квартире.
Ева без зазрения совести уплетает хозяйскую кашу с котлетой. Вера Фёдоровна даже спрашивать не стала, а у меня очень близко подступили слёзы.
Кажется, это именно тот случай, когда мне повезло. И место хорошее, и старушка милая, и жильё подходящее.
Пока я обустраивалась, Ева уснула, обнимая Тимофея – так звали огромного рыжего мейн-куна.
– Он вообще-то насторожено к чужим относится, – заметила Вера Фёдоровна, – а тут даже спит рядом. Значит, не ошиблась я – свои.
– Мне нужно отъехать, – поглядываю я на Еву и разрываюсь на части. Её или будить, или рискнуть и оставить в чужом доме с чужим всё же человеком.
– Ну, так и поезжай, деточка. Я пригляжу. Мне даже в радость. А так они, глядишь, до твоего возвращения и продрыхнут без задних ног. Тима умеет присыплять и сны хорошие навеивать.
И я, скрепя сердце, ухожу. Мне надо подальше отогнать машину. Так далеко, чтобы никто и не догадался, что мы здесь были.
А тут неподалёку – метро. Возвращаться придётся общественным транспортом. Но это меня совершенно не пугает. Радует, что я сделала первые шаги к своей свободе. И очень надеюсь, что и дальше всё сложится хорошо.
9
Я спешила и нервничала. Практически никогда я не оставляла дочь с чужими людьми.
Несколько раз за Евой приглядывала приходящая няня, когда Талгат вдруг решал, что нам нужно появиться в «свете». Он почти обходился без этого, но иногда это требовалось для его имиджа.
Он наряжал меня, как куклу. Я улыбалась приклеенной улыбкой и молчала – так он мне велел. Ловила пристальные взгляды.
Свежая. Юная. Красивая. Так говорили обо мне мужчины, что общались с мужем. И все эти слова словно не обо мне. Я всегда ощущала себя длинноногим нескладным жеребёнком – пугливым и робким. Мне не хватало лоска и умения себя вести расковано, как делали это другие светские дамы на тех же приёмах.
Я любовалась ими и завидовала. Пыталась немного подражать, и всё равно не знала, как правильно поставить ноги, чтобы не споткнуться. Силы уходили именно на это: не упасть, не сломать высокие каблуки, которые так и не научилась носить. А ещё я старалась меньше смотреть по сторонам, чтобы не разозлить Талгата.
Однажды он меня ударил после такого вот приёма, потому что посчитал, что я пялилась на одного из мужчин.
Не побил, нет. Всего лишь одна хлёсткая, но очень обидная пощёчина. И мораль в километр, как должна вести себя примерная жена.
Но сейчас я оставила ребёнка с женщиной, которую знала от силы час, и поэтому на душе было неспокойно.
Я бросила машину в центре, там, где обычно, когда приезжала в город.
Это был ещё один символический мост, который я сожгла.
Теперь точно ни шагу назад. Теперь – другая жизнь.
В тот момент, когда я спускалась в тёмное чрево метро, я чувствовала слабость и головокружение, смесь страха и некоей эйфории. У меня подгибались и мелко дрожали колени. Я не сомневалась в том, что сделала. Я просто пока не знала, куда двигаться дальше, но уже немножко верила, что если всё удалось сейчас, то получится и остальное, задуманное мной.
Я зашла в супермаркет и купила продукты. Не рассчитала, что придётся всё тащить в руках – всё же отвыкла я от такого. Изнежилась, избаловалась, привыкла к машине.
И, может, именно эта злость на себя, помогала мне двигаться дальше.
Я вернулась в тихий дворик, где шелестели уже немного побуревшие листья тополей, где мужчины играли в козла за столиком – азартно, с криками; где на лавочках сидели бабушки, зорко следя за внуками, что играли в песочнице.
В моём понимании – почти идиллия. А я словно в шапке-невидимке, и нет тяжёлого взгляда Талгата надо мной. Где-то там остался Мехедов с сальными глазами. А мне невероятно легко. Так спокойно на душе, что даже не верится.