– Спит ещё, – встретила меня Вера Фёдоровна, – умаялась. А ты справилась со своими очень важными делами, Роза?
Я даже вздрогнула, когда она назвала меня чужим именем. Но именно так я представилась при знакомстве. Ничего лучшего в голову не пришло.
– Да, – потащила я в кухню продукты, – мне надо было отдать машину. Не моя она.
– Ты бы поела, в чём душа только держится, – покачала головой моя хозяйка.
– Я поем. Ужин приготовлю, можно?
Часть продуктов – в холодильник, а кое-что – для ужина, на стол.
– Роза, – снова Вера Фёдоровна окликает меня, и я опять невольно вздрагиваю, – это, конечно, не моё дело… но, возможно, мне что-то стоит знать? Из того, что ты скрываешь?
10
Талгат всегда говорил, что у меня всё на лице написано. Но он был моим мужем долгие годы и немножко зверем, у которого слишком хорошо развито чутьё. Но неужели я для всех – открытая книга? Мы ведь с Верой Фёдоровной почти и не разговаривали. А теперь она задаёт неудобные вопросы, на которые я не хочу давать ответы.
– Я слишком старая стреляная воробьиха, – вздыхает она и качает головой. – Не бойся, дитя, я тебя не обижу. А может, даже и помогу. Такие молоденькие девочки, очень хорошо одетые, с нежной кожей на руках, которые не знали или давно не знают тяжёлого труда, ездят на достаточно шикарной машине, не снимают квартиры в таких районах да ещё со старыми бабками в придачу. Такие девочки от чего-то или от кого-то бегут. И не вздрагивают каждый раз, когда их называют по имени. Разве что их зовут не Роза.
Сердце клокочет где-то в горле. Булькает и захлёбывается. Кажется, я близка к обмороку. В ушах шумит, в глазах плывёт.
Я не думала, что всё так очевидно. И что чужой внимательный взгляд видит меня насквозь, может снять кожу и обнажить все мои тайны.
Будь у меня силы, я бы, наверное, бежала. Схватила бы Еву в охапку и мчалась бы хоть куда-нибудь, пока хватало сил.
Но меня не слушались ни руки, ни ноги. Я в один миг стала словно очень тяжёлый куль – не сдвинуться с места.
– Присядь-ка, – схватила Вера Фёдоровна меня за ледяные пальцы и усадила на табурет. – Что ж ты, как птичка, пугливая такая…
Птичка… Она назвала меня так, как папа когда-то звал маму. И, может, из-за стресса, а может, потому что это слово так живо мне напомнило о том, что я потеряла, я расплакалась. Заскулила тихо, как кутёнок, вытирая слёзы кулаками с щёк.
– Ну-ну, успокойся, – обняла меня и похлопывала по спине чужая женщина, что стала на миг ближе и понятнее.
Точно так я успокаивала Еву, когда та чего-то боялась, болела или капризничала, или когда Талгат повышал на неё голос.
– Я тебя не выгоню. Куда ты пойдёшь с ребёнком? Я ведь и комнату решила сдать не потому что в чём-то нуждаюсь. Точнее, не так. Как раз нужда есть. Хоть в какой-то компании. Бабка с одиночеством в довесок, – хрипло рассмеялась она. – Вот знаешь как? Вроде бы всё у меня есть и было: хороший муж, – журчала она, как тихий лесной ручей, заросший лопухами и мхом, – дети. Двое. Сын и дочь. Внуки есть. У меня старший повзрослее тебя будет. Но все разлетелись из гнезда, осталась только старая кукушка, что сидит и отсчитывает годы. Я тебя как увидела, сразу поняла: моя. Мне не надо много, чтобы человека увидеть. Я ведь у тебя даже паспорт не попросила, а ты и не предложила. В других местах так бы не обошлось. И твоя маленькая ложь вышла бы наружу очень быстро.
– А если бы я была воровкой какой-нибудь? – всхлипнула я, почти уже успокоившись.
Вера Фёдоровна только хрипло рассмеялась в ответ. Тело её колыхалось – мягкое, уютное, такое домашнее… И я на миг позволила себе подумать, что она и есть моя родная бабушка – та, которой я никогда не знала и не видела.
– Ну что ты, дитя. Наверное, бывают аферисты с ясными глазами детей. Иначе им бы не удавалось людей облапошивать. Но они очаровывают и ведут себя уверенно, а ты слишком робкая. В глазах у тебя не то. Дитя… тебе бы самой ещё в куклы играть, а у тебя дочь почти школьница.
– Мне двадцать три, – пробормотала я.
– Я ж и говорю: дитя совсем. Он тебя бил? – спросила она неожиданно, и я невольно отрицательно покачала головой, выдав себя этим жестом полностью.