— И мне тебя. — Мы смеемся, плачем, обнимаемся. Переизбыток эмоций, который сочетает в себе эйфорию, страх, волнение, продолжает проходить дрожью по нашим телам. Не знаю, когда утихнет. Не знаю, что будет дальше. Но сейчас это кажется неважным.
Уже Лиза гладит меня по волосам. Мы не льем друг на друга кучей информации. Пока осторожно. Пока постепенно. Где-то над ухом слышу немного хриплое:
— Ты мне даже не рассказала, как у тебя в первый раз…
Щеки вспыхивают. Кусаю губы, чтобы не улыбаться. Ощущая, как она возвращается. Любопытная. Бесцеремонная. Искренная и прямолинейная.
Не боюсь делиться блеском в глазах, когда смотрю в ответ. У нее глаза тоже зажглись. Чуть-чуть, но это такая победа!
— Было больно…
— Вот козел! — Смеюсь. Сначала я, потом она.
— Дело не в нем.
— Конечно, дело в его дубине.
— Лиза!
Подруга фыркает. А я понимаю, что защищать судью перед ней бессмысленно. Но она же видит, что я счастлива…
— Мне на Родосе понравилось… — Попытка вжать проведенные порознь месяцы в пару фраз, конечно же, провальна. Но я все равно пытаюсь.
— А со мной в Грецию ты отказалась…
— Возможно, потому что у тебя дубины нет.
Лиза вспыхивает. Дует губы, хочет оттолкнуть меня, но я ее придерживаю. Мы молчим и просто смотрим друг на друга. Заново знакомимся. Вспоминаем.
Легкость и веселье сменяется новой порцией сжимающих горло слез. Это что-то на нестабильном, возможно даже истеричном, но просто надо пережить.
Я вижу, что у Лизы тоже мокнут глаза. Вздыхаю, чтобы немного расправить легкие.
— Мне с ним хорошо, Лиз. Но это не значит, что хорошо без тебя. Без тебя было плохо.
Я по глазам читаю, что Лизе слышать это приятно. Она сжимает губы. Выдержав недолгую паузу, кивает.
— А еще у меня теперь татуха на заднице, представляешь? — Смеюсь и плачу… Глаза Смолиной снова увеличиваются в размере. Она качает головой и тянет меня назад, чтобы обнять еще сильнее.
— Господи, всё так, как я и говорила! Он тебя совсем испортил!
Глава 42
Юля
Положение каждой фигуры на нашей извращенной шахматной доске выглядит шатким. В частности и мое — белой пешки в черном плаще. И пусть кажется, что надежней всего было бы стоять на месте, я все же делаю аккуратные шаги.
Лизу наконец-то выписывают.
Положительная динамика в состоянии подруги видна невооруженным глазом. Я тоже понемногу возвращаюсь к жизни. К работе в суде. К парам. Мы заново привыкаем к подзабытой манере дружеского общения, но слишком острые темы не поднимаем.
Сегодня подруга просыпается в палате, как мы все очень надеемся, в последний раз.
Отец привозит ее одежду и даже косметичку. Смолиной просто нужно спуститься к парковке и сесть в машину, но даже для этого приходится ждать, пока она приведет себя в порядок. Цитируя великих: "чумой она не выйдет". Спорить никто даже не пытается.
Я жду ее в кресле.
Когда выходит и крутится — хвалю.
Сидевшие еще недавно плотно джинсы теперь велики ей в талии. Лиза остро шутит о том, что нервный срыв того стоил и теперь ей можно вести блог о способах экстренного похудения. Я деликатно молчу, что даже для шутки это слишком.
Прочитала где-то, что путь к прохождению сложностей — это нормализация темы. В частности, через сарказм и иронию.
Надеюсь, процессом нормализации интересуюсь не только я. Потому что, как бы там ни было, куда более сложный и длинный путь предстоит дочери и отцу.
С ним Лиза до сих пор толком не разговаривает. Исключение: хмурое «благодарю» в ответ на протянутые даже не ей, а мне чехол с одеждой и сумку с косметикой и Дайсоном. Не «спасибочки». Не «папочка». Между ними — Арктика. А я осталась как бы между двух огней. И сколько бы себя ни убеждала, что это не мое дело и не мои проблемы, всё равно проникаюсь.
Лиза очень попросила поехать домой с ней. И даже четкое понимание, что мне этого делать нельзя, не помогло отказать.
Выписываемся мы втроем. Дальше — втроем же поедем к ним.
Слава знает полуправду. Для него Лиза возвращается домой, а ее отец временно съехал. Мне стыдно за ложь, но она кажется меньшим из зол. Я расскажу потом. Приму его реакцию. Даже оправдаться не попытаюсь.
Просто сейчас мне легче двигаться по шахматной доске тихонечко. Меня не интересует ни шах, ни мат. Окружающие тоже замерли, мне кажется.
Руслан Смолин ждет нас с Лизой у машины. Курит, держа пальцы на ручке задней двери. Когда мы достаточно близко — открывает ее. Я чувствую, что Лизу потряхивает. Она все еще в жестком конфликте с отцом. А его я не понимаю. Он вроде старается — машина прогрета, забота читается в действиях, но дистанция между ними кажется непреодолимой.