Еще не понимаю, Смолин меня раскусил или нет? Засомневался?
Обойдя кровать, выхожу на балкон. Беру со столика сигареты и зажигалку Славы.
Здесь курить мне опасно, поэтому по уже налаженной схеме на цыпочках крадусь на кухню. Настежь открываю окно. Сажусь на широкий подоконник.
Притягиваю колени к груди и поджигаю.
Я все еще не поняла, в какой момент никотин успокаивает, но уже научилась не задыхаться и не кашлять.
Мне страшно от происходящего вокруг и перспектив. Я не могу перестать думать, чем грядущая развязка нашей опасной интриги обернется для каждого ее участника.
После последних дней уже не получается блокировать мысли о Лизе. Неужели ей мало потрясений в жизни? Ей-то всё это за что? И как скажется?
Страх за себя выступает бисеринками холодного пота на лбу. Адреналиновая эйфория сошла на нет. Безосновательное чувство безопасности испарилось. Мы играем с крайне высокими ставками. И никто нам не гарантирует выигрыш.
Но куда больше, чем о других, я и думаю, и боюсь за Славу. Не прощу себя, если моя опрометчивость станет причиной его провала. Страшно, что я где-то сбойнула. Что Смолин всё понял. Что он всего лишь прощупывал мои реакции и уловил лицемерие.
Затягиваюсь особенно глубоко. Игнорирую тот факт, что пальцы дрожат.
Тру запястья через ткань.
Я ненавижу его до пульсирующих взрывов в висках и вспышек перед глазами. Даже не за себя. Не за синяки и толчки языка во рту. За то, что идет по головам и не планирует останавливаться.
Углубляюсь в мысли и пропускаю момент своего разоблачения.
Слышу шорох — дергаюсь в сторону.
Вижу взъерошенного Славу в арке. Тушить сигарету уже поздно, но я все равно тянусь к пепельнице и вжимаю ее в дно.
Он надвигается. Я стараюсь нарядить губы в улыбку. Меня все так же качает: говорить или нет?
Тарнавский подходит близко-близко. Двигает меня. Закрывает окно. Дальше — упирается кулаками в подоконник, заключая в ловушку. Наши лица на расстоянии беззвучного вдоха. Мне стыдно, что мой пахнет табаком. Обычно я чищу зубы. Он не замечает. А сейчас поймал.
Блуждает взглядом по лицу. Заныривает вглубь. Я боюсь, что читает мои мысли.
Качнувшись вперед, прижимается к губам в невинном поцелуе. Я знаю, что он хочет, но мы еще не занимались сексом. Пока что я перед ним не раздеваюсь. Закрываюсь, когда ухожу в душ. С учетом нашего плохого опыта он мог бы снова во мне засомневаться, но он доверяет, как и обещал. А я?
Я не предательница, если скрываю потенциально опасные вещи? Я просто боюсь, что ему крышу сорвет…
Слава отрывается от моих губ, сбивая мне дыхание. Ерзаю. Прокашливаюсь. Возвращаю самообладание.
Позволяю достать из лишенных гибкости пальцев пачку с зажигалкой.
Он откладывает их и заставляет смотреть в глаза.
— Не смей себя травить. — Приказ не вызывает протеста, только щемящее чувство нежности в груди. Я закусываю щеку изнутри. Эмоции переполняют.
— Я чуть-чуть…
— Нет, Юль.
Мой пристыженный взгляд опускается вниз. Я упираюсь в покрытую темными жесткими волосками грудь. Одновременно хочу коснуться его, обнять, попросить о поддержке и боюсь навредить.
Слава тянется к моему лицу разжавшимся кулаком. Проезжается по щеке костяшками. Развернув — гладит пальцами. Я сдаюсь — прикрываю глаза и трусь ласковой кошкой.
— Ты моя чистая, светлая, идеальная девочка, Юля.
— С молоточком на заднице…
Открыв глаза, вижу улыбку. Его зубы выглядят еще белее в темноте. Как светятся.
Он не отрывает пальцев от моей кожи и кивает.
— С молоточком на заднице. Всё верно. Не пьешь. Не куришь. Матом не ругаешься.
Не могу не улыбнуться в ответ.
— Член в рот не беру.
Вижу, как улыбка Тарнавского становится хищной. Он обводит мои губы. Касается их еще одним коротким поцелуем. Осторожно придерживает мой подбородок и, почти не оторвавшись, разъясняет:
— Это единственная грань испорченности, с которой я готов кое-как мириться.
— Спасибо. Я польщена.
Наш острый разговор выбивает меня из вымотавшей колеи бесконечных самобичеваний. Возмущение хочет выплеснуться, но Слава не дает. Снова целует. Уже иначе — с языком. Долго и в удовольствие.
Я разворачиваюсь к нему всем телом, спускаю ноги с подоконника и забрасываю руки на голые плечи. Его руки ложатся на мою талию.
Как бы я ни хотела отключиться напрочь флэшбеки, но они догоняют. Под опущенными веками — мельтешение картинок. Запахов. Ощущений.
Накрывает паника. Я хочу целоваться со Славой, но сейчас мне сложно. Подаю импульс — он отрывается.