Юля заходит на кухню осторожным шагом. Я удивлен, что не на носочках. Это очень контрастирует с тем, как вела себя вчера вечером и очень сочетается с тем, как исповедовалась.
Остановившись, смотрит мельком. Дальше — взгляд в пол.
А я оторвать не могу. В моих глазах — то ли двоится, то ли троится… Она такая, блять, разная.
Такая же, как я. Когда обижена — слепая и жестокая. Только слишком ранимая, чтобы довести до конца.
— Доброе… Утро… — Она здоровается хрипло и прерывисто. Я на какое-то время в принципе забываю, как производится человеческая речь.
Впиваюсь и впитываю. Ненавижу это платье. Зря она его снова надела. Там футболок дохуя. Вещи ее. Зачем.
В висках отчетливо бьется пульс. Он не ускорен. Просто сильно.
— Доброе, Юля.
С Кристиной у нас ни ночи такой быть не могло. Ни утра. С Юлей… Я замер. Да, всё еще на волоске.
Она поднимает глаза и непроизвольно трет запястья. Я смотрю на них.
Сам же вижу оставленные собой синяки. И на бедрах такие же. И засосы на шее, на груди.
Вчера все это доставляло извращенное удовольствие. Мы с ней не любовью занимались, а дрались. Соревновались. Она меня размазывала. Я ее — в ответ.
Сегодня эта ночь выглядит черной дырой. Не знаю, так ли с ней, но меня в эту черноту до сих пор засасывает. Не хочу.
Встряхиваю головой. У нее глаза расширяются. Делает шажок назад. Увожу взгляд и подхожу к кофемашине.
— Садись, я кофе сделаю.
Бросаю «предложение» через плечо.
Поколебавшись, она обходит остров и садится напротив моей чашки. Пальцы сплетает в замок. Смотрит в одну точку. Спина ровная. Напряжена. Моргает еще реже, чем моргаю я.
Не уверен, что даже гул и треск слышит.
Желание мстить в ней явно прошло. А что осталось? Мне кажется, пустота и болезненные язвы. Как и во мне.
Когда приношу ее чашку, глухо благодарит и тянет на себя. Только пить не бросается.
Сажусь напротив. Жгу взглядом. Усмиряю душевный раздрай.
Она смотрим вниз.
Синхронно и одинаково глубоко вдыхаем. Как рыбы. Нас выбросило.
Мы сами и выбросили.
Поднимает взгляд.
— Моя просьба в силе: меня не надо обманывать. И позволь, я вещи соберу…
Уши режет откуда-то вдруг взявшийся дикий писк. Грудную клетку рассекает острым скальпелем. Ее взгляд. Готовность.
Я смотрю в ответ и чувствую, что онемел. Ни сказать ничего, ни двинуться.
Ждать вроде бы нечего, но она ждет. Чего? Добра?
Ее глаза наполняются слезами. Во мне как будто кости ломает. Все трещит.
— Юля, блять…
Закрывает их от меня.
— Я сейчас, извини, — обещает и старается справиться. Я уверен, ей еще сложнее, чем мне.
Что делать там, где слишком много чувств? У нас друг к другу — определенно слишком. Доверие, при этом, в крошку. Как вернуть?
Я помню, что Кристина много плакала. Никогда не пыталась затормозить. И чувства свои помню. Ноль веры. Ноль сочувствия. Мне приходилось сдерживать желание вылить столько же говна, сколько она своим поступком вылила на меня.
Сейчас иначе. Нам вдвоем одинаково плохо.
Видимо, осознав, что успокоиться не может, Юля соскакивает со стула. Закрывает лицо. Вслепую пытается обойти стол.
— Я в ванную. Сейчас… — Объясняется, но я не даю уйти. Встаю навстречу. Удар локтей приходится мне в живот. Ловлю. Дергается.
Отворачивается, перестраивая маршрут побега, я перехватываю и вжимаю спиной в грудь. Перед глазами — снова ее шея. Флешбеком бросает назад. В ночь. Чувствую телом ее дрожь. Напряжение. Страх.
Не хочу в ночь.
Подталкиваю обратно к стулу. Усаживаю.
— Не надо в ванную. Давай поговорим.
Прошу глухо. Смотрю хмуро. И ей приходится смотреть.
Нам больно, но надо смотреть, Юля. Друг на друга. Правде в глаза.
Мы с тобой — страшные люди. Мы можем друг друга уничтожить. Живи с этим знанием, заяц.
И я буду жить.
Ее ебаный телефон как издевается. Вибрирует на столике. Юлин взгляд съезжает с моего лица. Там уже нет ни удивления, ни испуга.
Она возвращается ко мне и спрашивает:
— Ты открывал?
Глазами отвечаю: нет.
— Почему?
— Потому что противно, Юля.
Она кривится. Но это не обида. Мне кажется, мы с ней вот сейчас чувствуем одно и то же. Доверие — очень тонкая материя. Наша в огромных дырах. Проверять — это дорывать. Мне легче не станет.
— И мне противно, — шепчет. Опять трет руки. Мой взгляд сам собой скатывается. Я отлично помню свое состояние ночью. И ее поведение я тоже помню до мелочей.
Мы были не собой. А может быть наоборот — максимально настоящими. Самое темное в нас — это же тоже мы?