— Юля, — зову ее. Она снова смотрит в глаза. Я снова их узнаю. Порвать было бы честно. Мы попробовали. Мы запутались. Мы не справились. Дальше может быть очень больно и сложно.
Откуда я знаю, что меня не попаяет?
Откуда знаю, что не попаяет ее?
Дело же не в Кристине и долбоебе-Эдике. Точно так же, как в моем случае дело было не в наводке Айдара. Какую бы информацию до нас не доносили, ответственность за выводы несем мы. И за действия тоже.
Пока мы вместе — нам никто больнее не сделает, чем можем друг другу сделать мы. Это важно понимать. Из этого важно исходить.
— Я могу тебе всё показать. Просто… Чтобы ты не думал…
— А мне что тебе показать?
Я понимаю, что ее предложение рождено не столько желанием все починить, сколько сломленностью. Месть не удалась. Веры ко мне до конца все так же нет, но и желание уничтожить меня тоже прошло.
Уйти красиво хочет девочка моя.
Но своим вопросом в ответ завожу разговор в очередной тупик.
По глазам читаю: не знает.
— Ты прямо в постели просил что-то сделать… Это так ужасно было… — Не обвиняет, но я понимаю, что говорит правду. Контекст всегда решает. Ее контекст: мое потребительство ее преданности.
— Юля, — но я упертый. Я повторяю. Она несколько раз беззащитно моргает. Язык не повернется сказать, что заварила эту кашу. Я понимаю, что заварили ее мы. Еще и не сами, а с помощью. Но хлебать исключительно нам. Или вылить. Как решим. Я и она. Или, блять, все же мы. — Я тебя не использовал. — Произношу максимально ровно. Честно. Доходчиво. — И я тебе не врал. В то, что я ебаный взяточник, ты почему-то не поверила.
Смыкает веки. Не хочет пускать меня глубоко. Поранили. Запутали. И я, сука, злой до ужаса. И на нее тоже злой.
— Я знаю, что ты и так бы все делала. Юль…
Зову ее. Откликается. В глазах стоят слезы. Не скатываются. Она держится. И я держусь.
Давай договорим, малыш. Что уже терять, правда же?
— Ты три месяца просто так прикрывала мой судейский зад. Правда думаешь, мне надо было тебя трахать, чтобы контролировать?
Молчание звучит не менее красноречиво, чем ответ.
— Ты выбрала влюбиться в мудака, Юля, но не в долбоеба, поверь. Ты — мое слабое место. Чувствительное. Чем меньше о нас знали — тем легче мне было нас защищать. Ты, блять, не представляешь, как мне страшно за тебя. Как я ненавижу тебя туда отправлять. Каким уебком себя чувствую, зная, что ты из-за меня рискуешь. И, конечно, ни один Эдуард в душе не ебет, что между нами на самом деле. Никто не знает. Знаем только мы. Мне казалось, одинаково.
Она молчит. В глазах читается отчетливая боль.
И мне больно, поверь.
Мы вдвоем висим на волосинке. Да, малыш?
Что делаем? Рубим или карабкаемся.
— Я тебя трахал, потому что я тебя люблю, Юля.
Жмурится. Не так хотела, да? И я не так хотел. Прости.
— Я просил тебя раньше и прошу еще раз: всегда думай о последствиях. Всегда, блять, Юля. И я буду думать. Обещаю. Ты можешь собрать вещи. Если не веришь — я пущу. Но если спросишь, хочу ли, я отвечу, что нет. Мне сложно. Я пиздец какой злой. Я все еще хочу вскрыть твой телефон, дать в морду тому пиздюку, с которым вчера видел. Если ты думаешь, у меня в голове нет картинок, как ты изменяешь мне с другим — ошибаешься. Я сдыхаю, Юлька. Я нахуй сдыхаю. Но я хочу жить. И жить я хочу с тобой. Ты мне веришь?
Я не знаю, что именно ее ломает. Саму или сопротивление. Она всхлипывает. Не могу просто смотреть. Забрасываю руки себе на шею. Обнимаю.
Ты хочешь мне верить? И я тебе хочу.
Еще вчера я думал, что мою жизнь к ебеням рушит девочка, которой я слишком сильно доверился. Сейчас чувствую: что будет с нами дальше — в моих руках. И это не потому, что она — ебаная малолетка, а я — дохуя мудрый стратег. Все сложнее. И проще.
Нас почти уничтожила игра, в которую втянул ее я.
А главное правило рисковых игр для меня всегда было одним. Не знаю, почему я его забыл.
Нельзя рисковать тем, что не готов потерять.
И это не деньги. Не должность. Не власть. Не свобода.
Она утыкается в мою шею. Приоткрывает рот и жадно дышит. Позволяет себе. Страшно, но позволяет. И я позволяю. Все дохуя сложно, но с плеч летит огромная гора.
Это не деньги. Не должность. Не власть. Не свобода.
Раньше у меня в сверхрисковых ставках была только семья.
А теперь там она.
— Я тебя вывожу, Юль. Достаточно.
Глава 28
Юля
Я очень люблю воду и плавать. В детстве, к сожалению, бывать на море ежегодно у нашей семьи возможности не было, о систематическом посещении бассейна речи тоже не шло, но ярчайшими воспоминаниями в памяти до сих вспыхивают брызги прозрачной соленой воды, гул детских визгов, приглушение звуков, когда, как кажется, ныряешь глубоко-глубоко, а папа потом говорит, что попа была на поверхности. Ты не веришь. Ты видела дно! Ты видела рыбок! Ты была глубоко!