Я вытягиваю руки над головой и складываю в изящную птичку, приподнимаюсь на носочки, пружиню, а потом отталкиваюсь и по идеальной амплитуде красиво вхожу в воду.
В детстве это была бешеная бомбочка. Папа не смог научить меня нырять красиво.
Сейчас — я почти дельфин.
В бассейне тоже соленая вода. Уши привычно закладывает. Я открываю глаза и вижу мелкую лазурную плитку. Улыбаюсь. Пускаю воздух. Отталкиваюсь и выныриваю.
У папы не получилось меня научить. У Славы — да.
Делаю несколько гребков вдоль бассейна, создавая видимость, что не замечаю, как он следит за мной над своим телефоном. Он знает, что меня разрывает от гордости. Он просто ждет.
И я, конечно же, не подвожу.
Проплыв немного, упираюсь в бортик и выталкиваю себя из воды тоже так, как это делает он.
Ступаю босыми ногами по нагретому греческому кафелю. Балансирую руками, чтобы не дай бог не упасть.
Когда подхожу к его шезлонгу, он уже отложил телефон и поднял взгляд.
Смотрит на меня так, что внутри все кувырком. Он часто так смотрит. Весь наш отпуск так смотрит.
Я мокрая и холодная. Он — нагретый на солнце, пусть и сидит под зонтом. Протягивает мне полотенце, я мотаю головой и отбрасываю.
Сажусь сверху. Упираюсь локтями в плечи. Тянусь лицом к лицу. Мочу его и греюсь.
— Сколько поставишь за прыжок? — Спрашиваю в губы. Он улыбается.
Ведет пальцами по влажным распущенным волосам. С них, тем временем, дорожками вода стекает по моей спине на его ноги.
Тарнавский держит интригу, а я изнываю. От любви. От счастья. От нетерпения.
— Восьмерочку.
— Вот черт! — ругаюсь несдержано и кусаю его за подбородок. Он вряд ли ожидал. Смеется.
На моей ягодице сжимается ладонь. Потом я чувствую звонкий шлепок.
Это можно. Нам сейчас всё можно. Мы одни на Родосской вилле. У нас личный бассейн. Огромная спальня с панорамными окнами, ведущими на него и дальше — на море. Мы катаемся по острову, едим креветки, размером с мое предплечье. Моя галерея под завязку забита фотографиями. Иногда кажется, что еще немного и полностью будем состоять из вина, соленой воды и солнца.
Вокруг нет никого, кто знал бы нас, осуждал или завидовал. Есть только мы, свобода и вседозволенность.
— Почему восемь? Я же хорошо нырнула! Разве брызги были?
— Жопу оттопырила опять.
— Твою м… — Детство давно прошло, а жопа все так же, как поплавок.
— Не ругайся, Юль.
Слушаюсь. Усмиряю свой азартный пыл тут же.
Будет десятка, Юль. Будет. А пока…
Смотрю Славе в глаза. Он в ответ. Радужка темнеет. Взгляд спускается к губам. Он не просит, но я подаюсь вперед сама.
— Нам тебя спф-ом снова нужно намазать, — шепчу, приоткрыв рот. Делаю волнообразное движение промежностью по мужским бедрам.
Наша поездка очень напоминает медовый месяц. Только свадьба ему не предшествовала.
Подаюсь еще вперед — встречаемся губами. Несдержано тихо стону, а Слава тянет лямки лифчика на спине. Расслабляет их. Скатывает с плеч бретели. Откладывает на столик рядом со своим телефоном верх моего купальника. Я трусь сосками и его грудь.
У судьи сейчас официальный отпуск, но палиться, что он заграницей, нельзя. Поэтому весь спф я трачу на него. Мажу старательно лицо и тело. Обещаю, что дома еще и поскраблю. Этот вопрос у меня на контроле, но пока мы целуемся, он меня трогает. Гладит ягодицы, спину, грудь. Подключаем языки. Я скольжу по возбуждению активней. Упираюсь в покрытую жесткими волосками грудь ладонями.
Сейчас в нас так много чувств, что это кажется нереальным.
Сколько бы я не пыталась занырнуть показательно глубоко в бассейне, свое самое глубокое погружение не повторю. Оно было в ложь. Отчасти чужую, отчасти самообман.
Я до самой смерти буду благодарить Славу за то, что сделал для нас. Когда пытаюсь вслух — он злится, поэтому куда чаще я благодарю про себя.
Мы правда почти все разрушили. Я почти все разрушила. Он не дал. Он научил не только нырять, но и выныривать.
Я слышу, что его телефон жужжит и жужжит. Но отвлекаю собой, как могу.
Я тоже в официальном отпуске, но нам не нужно, чтобы степень загара связывали. Уже не из-за Смолина, а потому, что вывести меня надо красиво.
Отвечать на сообщения и звонки Лизиного отца Слава мне запретил. Они так и висят целой чередой не прочитанных. Что будет дальше — я пока не знаю. Но Тарнавский четко дал понять: дальше уже без меня.