— Да не стану я носить одежду, снятую с трупа! — упрямо заявил Роб.
— Как знаешь. К вечеру мы выйдем из леса. Если повезет, сможешь пройти еще целую милю, прежде чем местные пейзане забросают тебя камнями и забьют до смерти.
Вот так и случилось, что некоторое время спустя из Марморского леса выбрались две фигуры в плащах и тюрбанах, верхом на мулах мышастой масти.
Роб настоял на том, чтобы оставить под плащом собственную рубашку. Он весь вспотел и задыхался от жары, ощущая, как по всему телу ползают вши и блохи, как паразиты впиваются ему в тело, но терпел с каким-то яростным удовлетворением.
Его поразило, что на пути никто не обращает на них внимания. Душу ему как огнем жгло осознание собственной вины, однако помимо группы оборванных детишек, что закидали их мулов косточками от маслин, когда они проезжали через пыльную рощицу, люди едва оборачивались в их сторону.
— Проклятые маленькие уроды, — мрачно бормотал Маршалл. — Размножаются как крысы, а потом выкидывают своих ублюдков на улицу, и те творят черт знает что. Никакого понятия о порядке или дисциплине.
Чего ж удивляться, если из них вырастают подонки и воры… Проблема идет с самого верху, как и всегда. У них нету сильной центральной власти, в этой хамской стране. Сущий муравейник!
— Сэр Генри Мартен говорил, что у них есть султан, как его, Маулай какой-то, — неуверенно произнес Роб. — Он говорил, что король Карл хочет направить к нему посла, чтоб похлопотать за пленников.
Маршалл рассмеялся:
— Маулай Зидан. Правитель неизвестно чего, если не считать беспорядка и безумия, да и это по большей части исходит от него самого. Его отцом был аль-Мансур, то есть Победитель, его так прозвали, — он выгнал из Марокко португальцев и уничтожил всю их армию, шестьдесят тысяч человек. Сын — полное ничтожество в сравнении с папашей: у него никакой морали нету, он уважения не заслуживает, даже собственные корсары его ни во что не ставят. Они, к примеру, перестали выплачивать ему долю из награбленного добра, просто смеются над ним на каждом шагу. Поэтому мы ведем дела с теми, кто имеет здесь реальную власть.
— Значит, у этих пиратов есть король? — спросил Роб. — Кто-то другой, кого они посадили на место султана?
— Пиратский бизнес — сложная штука, — уклончиво ответил Маршалл, цыкнув зубом. — Морально сложный, если тебе так больше нравится.
— Не вижу ничего морально сложного в воровстве и работорговле.
— Ну, сами они смотрят на это немного иначе. Сиди Мохаммед аль-Айячи — весьма примечательная личность, человек, с мнением которого считаются все. Его все уважают, он сумел сплотить вокруг себя много людей, одинаково с ним мыслящих. Он создал великолепную боевую армаду, собрал из самых разных концов света — из капитанов-христиан, изменивших своей вере, представляющих практически все морские нации Европы, из религиозных фанатиков, богатых морисков, выброшенных из Андалусии и Гранады королем Филиппом, — да в общем-то из всех, кто имеет зуб против христиан.
Он ведет хитрую игру: трубит повсюду о священной войне, но при этом поощряет их погоню за богатством. Ограбить христианский корабль — значит вернуть богатство миру ислама, к вящей славе их бога, а если в процессе христиан убивают или заставляют изменить своей вере, тем лучше. Если бы у нас в Англии был король вроде него, мы бы уже завоевали полмира, потому что он в тысячу раз более харизматичен, нежели этот болван Яков или его сынок, эта напыщенная задница. Старая королева Елизавета оценила бы этого аль-Айячи по достоинству. Они во многом схожи: оба всегда умели понимать природу человека и пользоваться его слабостями, чтобы играть им как пешкой в крупной игре.
— Так что же это за бог у них такой, если он требует подобных жертвоприношений кровью и золотом?
Маршалл обернулся и посмотрел на Роба с откровенной жалостью.
— Да такой же, как и наш собственный. У них просто разные имена, да и поклоняются и молятся им по-разному. А во всем прочем между нашими религиями нет никаких особых различий, если исключить тысячу лет взаимного кровопролития.
Это было чересчур для бедного Роба, у него даже возникло такое ощущение, что привычный мир встал с ног на голову.
— Но если мы все служим одному Господу, тогда почему же воюем друг с другом?