Через час пути дорога уже была здорово забита: спешили в город женщины-крестьянки, таща на спинах огромные корзины зелени, одна лямка от которых была накинута им на лоб, принимая на себя часть тяжести; крестьяне с полными овощей телегами; девушки в черных рубахах, ловко сидящие на спинах ослов, но не верхом, как мужчины, а боком, как всадницы-англичанки, хоть не в дамском седле, а на жалком одеяле, болтая ногами и постукивая пятками по боку животного. Время от времени мимо путников с топотом проносились вооруженные всадники, крича остальным, чтоб уступили дорогу, и все подчинялись, причем с такой поспешностью, что одна телега даже опрокинулась в канаву, рассыпав весь свой груз картошки и репы. В Англии, если бы такое случилось, все стали бы насмехаться над возчиком и пошли бы себе дальше смеясь, но здесь и мужчины, и женщины, и дети тут же бросились помогать собирать раскатившиеся в стороны овощи и складывать обратно в телегу, улыбаясь и кивая их хозяину.
По мере приближения к городу ландшафт вокруг снова стал меняться — вместо выжженной солнцем полупустыни, которую Маршалл называл «безводье», словно жизнь на ней и впрямь вся перевелась, вокруг теперь расстилались возделанные зеленеющие поля с растущими там и сям деревьями и кустами. Вдоль обочины дороги сидели женщины перед огромными пирамидальными кучами фруктов, каких Роб в жизни не видел.
— Это гранаты, парень, — объяснил ему Маршалл. — Фрукты, продлевающие жизнь. И причина падения Персефоны. — Роб впервые слышал и об одном, и о другом.
Один из номадов отделился от их группы и минуту спустя вернулся с гранатом в руке. Маршалл бросил его Робу:
— На-ка, попробуй. Это займет тебя на некоторое время.
Парень вонзил в этот фрукт зубы, и рот наполнился ужасно горькой мякотью, что вызвало взрыв веселья среди кочевников, но теперь он по крайней мере увидел, что у этого фрукта внутри — зерна сверкали на солнце, как маленькие рубины. Роб выковырял горсть их и бросил в рот. Внезапный поток сладости, когда он сжал их зубами, оказался столь неожиданным и столь сильным, что он чуть не выпал из седла. Гранаты. Интересно, а в Корнуолле это будет расти? Если да, то он к яблокам больше в жизни не прикоснется!
Впереди наконец показались охряно-желтые городские укрепления, возносящиеся ввысь. Движение стало очень плотным и шумным, и появились тучи мух. Дорога привела путников к огромным арочным воротам, охраняемым стражей в пыльных синих туниках и широких штанах, заправленных в сапоги. Но тюрбаны у них были настолько белоснежные, что это резало глаз.
— Делай то же, что я, наклони голову пониже, — снова предупредил его Маршалл. — И не произноси ни слова, даже если к тебе кто-то обратится.
Он прикрыл себе лицо концом тюрбана, так что глаза оказались в глубокой тени и виднелись лишь блестящие зрачки, и Роб проделал со своим головным убором то же самое.
Он только раз глянул вверх, когда они подъехали ближе к стене, и увидел батарею огромных бронзовых пушек, установленных высоко на зубчатой стене и нацеленных в сторону моря. Дорогие орудия, европейского литья. Вот, значит, он какой, этот город: пиратское логово, гнездо язычников, куда Кэтрин привезли через весь огромный океан. Роб сгорбился, чтобы скрыть широченные плечи, и уставился вниз, на жесткую поросль пыльной щетины на шее мула. Они въехали в тень арки. Кочевники прямо как сороки трещали о чем-то со стражниками, которые, как по волшебству, махнули им руками: проезжайте, ребята. И они въехали в гигантский крутящийся хаос, от которого исходили самые разнообразные малоприятные запахи, в тысячную толпу людей, стремящихся попасть на суки.
Здесь англичане распрощались со своим эскортом из кочевников. Робу было жаль с ними расставаться, он долго смотрел им вслед. Люди ехали продавать своих козлов, обменивать другие свои товары на то, что им нужно, и он почти завидовал им.
Мулов своих Маршалл и Роб оставили на площади, привязав к столбам среди доброй сотни других животных, возле корыт с питьевой водой, и врезались в самую середину толчеи на узких, извивающихся улочках сука под тростниковыми крышами, куда солнечный свет проникал в виде приятных глазу, очень сложных переплетений света и теней, похожих на паутину.
— Это киссария, — объяснил Робу Маршалл. — Крытый рынок. У меня тут есть знакомый, на той стороне. Держись поближе. Если отстанешь и потеряешься, то конец: тебя тут никто не найдет.
Роб то и дело натыкался на людей, сталкивая их с дороги, стараясь идти в ногу с Маршаллом, который ввинчивался в толпу, словно бык, нагнув голову.
В конце концов он просто ухватился за плащ лондонца и держался изо всех сил, как ребенок, волочащийся за матерью, уцепившись за ее фартук. Всевозможные картины мелькали перед глазами как во сне: какие-то усатые рыбы, горы ярких специй, корзины с битой птицей, ящерицы и змеи, рулоны шелка, мешки с шерстью, бронза, стекло, серебро — и повсюду шум, гам, крики, вопли на языке, из которого он не понимал ни слова, У него кружилась голова, даже подташнивало.