В ту же ночь Кэт сложила едва начатую работу и упрятала под кровать. И с тех пор больше не прикасалась к ней.
Когда двуколка подъехала к дороге, тянувшейся вдоль берега, девушка рассеянно посмотрела на залив и нависшие над ним облака. Присутствие Сент-Майклз-Маунта ощущалось лишь в виде расплывающейся массивной тени. Прилив стоял высоко, но в море ничто не двигалось: суда и лодки отдыхали, пришвартованные на день к берегу, даже морские птицы сидели неподвижно, упрятав головы под крылья. Кэт лениво поигрывала нитью, выбившейся из подшивки рукава. При обычных условиях она немедленно занялась бы починкой, заштопав распустившуюся ткань такими мелкими и аккуратными стежками, что никто бы ничего не заметил, но, говоря по правде, сейчас у нее не было на это ни сил, ни желания. После того как ее судьба была окончательно определена и уже не оставалось никаких шансов увернуться, она чувствовала себя неясной тенью, прямо как этот замок на острове: пустой и безжизненной вещью, навеки окруженной беспокойным морем.
Дорога огибала гавань, проходя по набережной, мимо лабазов и пакгаузов, мимо рыбных складов и родника Сент-Энтониз-Уэлл, потом резко поднималась вверх, к Куэй-стрит и к церкви Богородицы на вершине холма. Они миновали поток паломников, взбиравшихся на холм, — люди, без сомнения, пришли послушать нового проповедника. Как узнала Кэт, он был пуританин и приехал издалека, из самого Лискарда, и от этого у нее совсем упало сердце: ее собственный дядюшка недавно перешел в эту секту и как глава семьи вознамерился заставить всех остальных последовать его примеру. Многие из устремившихся к церкви были одеты в простую одежду, но далеко не все, как подозревала Кэт, по причине бедности. Она узнала в толпе жирного старого олдермена Полглейза и его не менее толстую жену Элизабет — супруги, пыхтя и потея, пробирались вверх, обряженные в нечто очень простое и черное, разбавленное лишь белыми кружевами воротника и манжет.
Ирония ситуации заключалась в том, что всего несколько лет назад они выглядели бы в точности как испанские католики, которых так презирали, за исключением, может быть, плоеных воротников. Потом двуколка обогнала констебля, Джима Керью, и старого Томаса Эллиса с женой Элис, потом корабела Эндрю с сыном Ифриимом; потом Томаса Сэмюэлса и его сестру Анну; потом семейство Хоскинсов из Маркет-Джу, старого Генри Джонса, у которого был большой дом в Лескаджаке. Создавалось впечатление, что к проповеднику заявится целая толпа народу. Потом их кто-то окликнул, и Кэт увидела Джека Келлинча, который улыбался ей совершенно акульим оскалом с противоположной стороны улицы.
— Эй, там, на двуколке! Ты на вид прямо джентльмен, Роб Болито, едешь себе так важно, да еще и с юной леди рядом, своей будущей женой! А бедная Мэтти сидит себе сзади, одна-одинешенька! — С этими словами он перебежал через улицу, обеими руками ухватился за борт двуколки, рывком перебросил тело через колесо и упал прямо на заднее сиденье рядом с зардевшейся служанкой.