В прошлый раз смотреть в его глаза мне было сложно. Сегодня – не так.
Он тоже смотрит на меня и делает ненужный лишний шаг.
– Привет, Юля, – его голос звучит слишком спокойно на контрасте с тем, что я ощущаю внутри.
Ничего не отвечаю. Даже кивком. Смотрю в лицо. Считаю черточки. Вспоминаю ямочки… А у дочки твоей они будут, не знаешь?
Дура, господи…
Качаю головой в ответ на свои же мысли. Отмираю и пытаюсь его обойти.
Нам контактировать не стоит. Тем для разговора нет.
Я делаю шаг в сторону – Тарнавский его отзеркаливает.
Мне приходится тормозить и приподнимать подбородок, чтобы посмотреть в лицо.
Он поднимает руки и держит их на уровне моих плеч, но не касается.
– Я хочу пройти, – горжусь тем, как ровно звучу. Смаргиваю, чтобы не дай бог не считал во взгляде слишком много. Раз за разом повторяю про себя: мне не больно. Мне не больно. Мне не…
– Я перед тобой виноват, Юля. Очень.
Тошнота подкатывает волной. Если бы не опыт пересиживая пар и прочих важных мероприятий во время токсикоза, я бы, наверное, прямо здесь согнулась над травой. Но держусь. Только ответить сходу не могу.
Немею от боли. От нее же меня и тошнит.
Вдыхаю глубоко. Так, что ноздри трепещут. Улавливаю, как взгляд мужчины перескакивает с точки на точке на моем лице.
Что смотришь, Слав? Изменилась? Подурнела? Оцениваешь, так уж сильно тебе нужны эти извинения? Потому что мне… Нет.
Кое-как взяв себя в руки, берусь лицемерить:
– Я привыкла концентрироваться на хорошем. Выяснять ничего не хочу. Слишком много куда более важных дел. Я могу пройти? Тебя же там тоже ждут?
Веду головой назад.
Искренне хотела бы, чтобы Слава отступил, но он не такой. И я его за это ненавижу.
Всегда борется до последнего. Всегда. Только не за меня. И не вместе со мной. К сожалению.
Чувствую, что малышка проснулась. Живот опять наполняет знакомое ощущение порхающих бабочек. Это усложняет беседу с ее отцом.
Я не понимаю, как мы будем с ней жить, если вообще будем жить, но осознание, что без него, режет без ножа.
Я хотела бы рисовать в воображении картинки счастливой семьи. Я хотела бы верить, что он обрадовался бы новости. Но я ему больше ни в чем не верю. И если есть даже малейший риск, что лично ему не нужен ребенок с возможными серьезными проблемами… То нам не нужен он.
– Подождут.
Слава парирует без надрыва, но уверено. На месте Власова я обиделась бы. На своем стараюсь не впускать его внутрь. В этом отлично помогают надежно закупоренные запекшейся кровью поры.
Его предательство содрало с меня кожу. Я научилась игнорировать постоянную боль.
Усмехаюсь даже и качаю головой.
Мужские руки опускаются вниз. Кончики пальцев скользят по вязке кардигана. Меня простреливает разрядами. Начинаю дрожать. Отступаю. Врезаюсь взглядом в глаза судьи и повторяя еще раз свое «не смей».
Контакт с ним пугает до колик. Возможно, потому что я слишком сильно его хочу.
– Если честно, Вячеслав Евгеньевич, я думаю, вам стоило разговаривать со мной раньше. – Сознательно обращаюсь к нему исключительно на вы. Мне так легче сохранять дистанцию. – Сами знаете, что я довольно неприхотливый человек. Если бы вы посвятили меня в свой план, я избежала бы не самых приятных моментов в жизни.
– Ты не согласилась бы. – Не знаю, за что ненавижу его сильнее: за то, что перебил, или за то, что правду говорит. Не согласилась бы, конечно. И не должна была. – А мне нужно было, чтобы это случилось.
Успевшая затянуться слабенькой коркой рана из-за его поступка снова открывается. Из нее начинает хлестать. Где мой подорожник? Что бы приложить?
Прикладываю цинизм. Усмехаюсь еще раз.
– Это случилось. Все случилось так, как вам нужно было. Я рада, что вы на свободе, Вячеслав Евгеньевич. Рада, что инцидент не сказался на вашей карьере, самочувствии и внешнем виде. Мы с вами в расчете, правда же? Никто никому ничего не остался должен? Если да – отъебитесь от меня, пожалуйста.
Моя совершенно искренняя радость, наверное, все же смазывается грубой просьбой.