– Когда патология была диагностирована? – Спрашивает спокойно-бесцветным голосом, который меня пугает до колик. Хотя сейчас меня пугает всё.
Я не могу побороть паническое желание поскорее отсюда уйди. Мне кажется, малышке тоже не нравятся все эти визиты. Но что поделать?
– На первом скрининге. – Отвечаю и прокашливаюсь, потому что хриплю.
Немного ерзаю на кушетке и зачем-то закусываю нижнюю губу, когда датчик ощутимо прижимается к коже.
Тамилла никак не реагирует на мой ответ. Ведет по животу и смотрит внимательно на экран.
Возможно, я дура, но внутри зреет непобедимое желание отвлечь ее и не дать заметить еще какую-то патологию, если она вдруг есть. Мне все равно. Сейчас я верю, что мой ребенок будет самым лучшим. Только отпустите нас домой.
– А то, что живот маленький, это…
Доктор не отрывается от экрана, к моему огромному сожалению, но отмахивается более чем уверено.
Я и сама знаю, что отсутствие выпуклого живота на моем сроке – это одна из вариаций нормы. И это не мешает моей малышке преображаться из авокадо в манго. Наверное, только поэтому и спрашиваю. Хочу слышать, что хотя бы что-то с нами нормально.
– Так бывает. Это никак не связано с возможными осложнениями. И никак на них не влияют.
Киваю. Врач продолжает водить, а я кусать губы.
Вопрос: "а что влияет?" крутится в голове все это время. Я знаю, кажется, все существующие и предполагаемые факторы, которые способны повлиять. И находя в себе намек хотя бы на что-то – сразу тону в чувстве вины.
– Как самочувствие, Юлия?
Хмурюсь. Мне не хватает коммуникации в процессе осмотра. Тревожность скачет по пиковым значениям. В каждом вопросе ищу загвоздку.
– Самочувствие… Нормально, – смотрю мельком на женщину. Не могу не отметить, что она хмыкает.
Вот сейчас отрывается от экрана и смотрит на меня.
– Тогда выдохните, Юля. У вас аж губы побелели.
– Я ей врежу?
– Себе вредите, Юль. Расслабьтесь.
Я подчиняюсь. Закрываю глаза и стараюсь дышать. Мысленно разговариваю с ребенком.
Я бы хотела для нас с ней все то волшебство, которое переживают другие мамы и их детки.
Разглядывать ручки и ножки. Считать пальчики. Плакать, узнав, что будет девочка. Делиться всем этим с будущим любимым папой.
Сейчас я тоже много плачу, но причина в другом.
Слышу отчаянный стук маленького сердечка. Сразу подкатывают слезы.
Вот и расслабилась…
Открываю глаза. Тамилла поворачивает экран так, чтобы видеть могла не только она, но и я. Хмурится и всматривается внимательнее. Замирает несколько раз и делает снимки.
Мне некомфортно, хотя физически я не ощущаю ничего, что нельзя было бы потерпеть. Но все равно мечтаю наконец-то услышать: «вытирайте гель, Юля».
Сердце моей дочки бьется ровно. Быстро. Мне кажется, что идеально.
Как они нашли там порок? Зачем они его нашли? Я каждый раз буду надеяться: а может перепутали?
Тамилла хранит молчание долго, а потом произносит тихо:
– Молодец какая. Показалась так красиво. Сердечко показала. Умница. – Переведя взгляд на меня, уже с укоризной добавляет: – Учитесь, Юль.
Я улыбаюсь и пытаюсь спрятать слезы. Мне сложно держать себя в руках. Именно приходя к врачу – сложней всего. Возможно, будь я не одна… Но об этом и думать смысла нет.
– Приводите себя в порядок, немного с вами поговорим.
Я выхожу из-за занавески, когда Тамилла Артуровна уже сидит за своим столом и печатает что-то на компьютере.
Опускаюсь на стул напротив. Терпеливо жду, хотя внутри – пожарище.
– Вам предварительно поставили дефект перегородки.
Врач начинает говорить, я вся сжимаюсь внутри. Пальцы деревенеют. Повернув голову, заторможенно смотрю. Киваю.
– Я вижу то же самое.
Я вроде бы давно готова, но все равно мое сердце ухает в пятки. Я бы поменялась с ней сердцами, честно. Знаю, что любая мама поменялась бы. Но что сделать, если такие операции не проводят?