Знаю, что верить ему уже нельзя, но как же я верю в искренний восторг! Он смотрит с улыбкой. Говорит что-то.
Я не могу.
Отворачиваюсь и кусаю губы.
Пальцы сжимаются в замке под столом до такой степени, что я чувствую мучительную боль, а разжать не могу.
Судье Тарнавскому достается место на противоположной стороне стола. Наискось. Это облегчение, но я физически чувствую, когда взгляд касается моей щеки. Давлюсь вдохом. Стараюсь это скрыть.
Поворачиваю голову и коротко вздергиваю уголки губ вверх. А он даже не пытается. Смотрит и совершенно серьезно адресно здоровается обычным:
– Привет.
Я искренне надеюсь, что нашу неловкость видит одна только Айлин. Она вздыхает, качает головой, но ничего не говорит.
Чужой праздник – не место для выяснений. В этом, кажется, мы с господином судьей сходимся.
Его приход куда более заметен, чем мой. С ним тут есть, о чем поговорить. Он с радостью делится своими новостями, делами.
Я слышу шутки, связанные с его… М-м-м… Сложностями. И он реагирует на них без малейшего раздражения. Как будто это правда была рядовая прогулка, а не конец света. Но если так… То почему со мной надо было поступить именно так?
Тарнавскому здесь рады все. Но главное внимание моему судье достается от Сафие. У них со Славой – особенные взаимные чувства. А я даже ребенку завидую, которому ничего не мешает их проявлять.
Малышка не дает ему есть. Постоянно добивается внимания. Крутится. Шепчет что-то на ухо. Берет мамин телефон и демонстрирует танцы. Я уверена, такое внимание утомительно, но, мне кажется, он не против.
Слежу за ними, пожалуй, слишком палевно, потому что даже Айка это замечает. Подходит ко мне сзади, и, как раньше на кухне, проглаживает ладонями от плеч вниз. Я вздрагиваю. Дергаюсь. Она успокаивает тихим:
– Ш-ш-ш-ш. – Со мной, как с одним из своих детей.
Как бы легализирует своей близостью мое право жадно впитывать взглядом судью в открытую.
– Кызым, как думаешь, Слава-бей не хотел бы поесть? – Айлин спрашивает у старшей дочери громко. Я чувствую на нас сразу два взгляда. Малышка очень сообразительная. Всё понимает. Но ей, конечно же, виднее, что хотел бы Слава-бей. Она дует губы и мотает головой, плотнее вжимаясь попой в колено пусть не кровного, но явно обожаемого дяди.
А я тем временем делаю вид, что не чувствую, как он смотрит на меня. И как будто не пью взгляд жадными глотками. Иссохшейся кожей.
– Юля-ханым, а ты на свадьбу к нам придешь? – В ответ на вопрос малышки-Сафие все начинают смеяться. А я тону в извращенном удовольствии из-за его внимания и адской боли.
Он скорее на тебе женится, малыш… Ты права…
– А как же Карим, Сафичка? – Глаза кудряшки-Салмановой увеличиваются. Я, кажется, рушу напрочь доверие. Думаю, недели на две.
Слышу угрожающее Салмановское:
– Что там за Карим, Сафие? – и новую порцию смеха за столом.
Девочка соскакивает с колен судьи и несется к отцу. Он ее ловит. Подбрасывает и усаживает на локте. Оказывается, это универсальное место, подходящее для детей любого возраста. Дочка начинает сбивчиво всё объяснять. Я цепляюсь за них взглядом, чтобы не сползти обратно на Славу. Хотя чувствую, что он… Смотрит. Жжет. Выжигает.
Руки Айки снова едут по моим плечам, но уже вверх. Висок горячит дыхание и тихое:
– Он будет хорошим отцом, Юль. Очень хорошим.
Я уже тогда поняла, что она всё знает. Точнее почти всё. Знает и молчит. За что ей огромное спасибо.
Но ответить я не могу. И находиться в помещение пока что тоже. Хочу подышать.
Улыбаюсь, не смотря Айке в глаза. Встаю.
Обхожу стол и мышкой шмыгаю в сторону выхода. В этом нет ничего удивительного. Почти все периодически выходят покурить, поговорить, позвонить.
Я тоже спускаюсь с крыльца и отхожу в сторону. Поднимаю голову. Дышу через рот.
Очень благодарна апрелю за вечернюю прохладу, потому что под кожей пожар.
Он будет хорошим отцом. Я в этом уверена. Только меня рожать себе детей он всё же не просил.
Дергаю головой, услышав, как открывается дверь. По ушам бьет радостный гул, от которого я сбежала.
Даю себе несколько мгновений на веру в случайности, после чего, увязнув подошвами в плите, наблюдаю, как Слава спускается пружинящим шагом. Поворачивается ко мне и идет, смотря прямо в глазах.