Надо было слушать его внимательнее, Юля. Не пиздеж про «а может я тоже хочу, чтобы она мне детей рожала?», а вполне трезвое: «ты таблетки пьешь?», когда мы не виделись три недели и я умирала от желания.
Он звал меня замуж, зная, что замуж не возьмет.
Он переживает свои сложности, отбросив меня на безопасное расстояние. Кому-то могло показаться, что безопасное для меня, но… Я вижу в этом предательство. Хоть убейте, вижу.
И детей ему рожать он напрямую не просил.
Я жестоко соврала бы, сказав, что не думала об аборте. Моя жизнь рушилась день ото дня. Я думала обо всем. Я хотела ему отомстить. Я долго не хотела признавать.
Я чувствовала себя набитой дурой, поймавшей себя же в ловушку.
Я обещала Владику, что на следующий после свадьбы день привезу им знакомиться судью. В итоге мы приехали с Ильей. Через месяц.
Как я себя чувствовала – невозможно описать. Что читалось в глазах Влада – невозможно пережить. Там даже «а я тебе говорил» не было. Чистый ахуй. Впрочем, как и у родителей.
Мой план всё оправдывать безграничной, связывающей нас с Тарнавским, любовью, провалился с треском. В его пирамиде ценностей наша любовь явно где-то на вершинке. Смахнул, не глядя.
И меня вместе с ней.
Я приняла свою беременность далеко не сразу, но в какой-то степени именно дочь меня и вытащила.
От Ильи скрывать было практически невозможно. Меня мучил сильнейший токсикоз, а он, то ли по указке дяди, то ли по договоренности с Тарнавским, то ли потому, что правда испытывал ко мне симпатию, пытался следить за мной. Помогать мне.
В итоге именно он и стал тем единственным человеком, которому я призналась: жду ребенка.
А признавшись, поняла, что избавиться не смогу.
Вслед за раскачивающими из стороны в сторону сомненьями пришла абсолютная уверенность, что я должна его защитить. У меня выбили землю из-под ног, а я стану землей для него.
Я вытребовала с Ильи клятву, что о моем положении никто не узнает. Я не смогла поделиться ни с мамой, ни с подругой.
Я долго гипнотизировала взглядом переписку со Славой и отсутствующее поле для отправки сообщений. Мне казалось, что больней уже не будет. Но это ложь. С каждым разом все больнее. Он меня заблокировал.
Чтобы не мешала, наверное. Потому что некогда выслушивать истерики. Нет желания оправдываться.
Он не посчитал меня достойной взрослого взаимодействия. Решил за меня. Приказал: привыкай. Так тебе будет лучше.
А мне было бы лучше быть чуточку умнее. Сомневаться сильнее. Не бросаться в омут. Но это всё уже поздно.
Подозрения на патологию определили на первом же скрининге. Я шла на него, отчаянно надеясь, что знакомство с малышом даст силы пережить весь этот бред, а вышла разбитой еще сильнее.
После этого было еще несколько врачей. Множество перелопаченной информации. Дикие ночные слезы, за который стыдно, потому что ей они не помогают, а вредят. И осознание собственного одиночества. Вокруг много людей, но никто из них не мой. Я больше ни на кого не могу положиться. Я больше никого не хочу любить. Ни перед кем объясняться. Я физически не могу больше ни на кого надеяться.
Чтобы не было так больно – я закрылась. И закрыла ее. Между настойчивыми рекомендациями задуматься о том, что беременность можно прервать, узнала, что будет девочка.
Еще одна Тарнавская, которая Тарнавской не станет.
Но что станет с нами – пока тоже вопрос. Я держусь за нее. Может быть придумываю, но мне кажется, она держится за меня. И это то единственное, что дает моей жизни смысл сейчас.
Это та любовь, за которую я буду бороться до конца.
Каждый раз, когда думаю об этом, волной поднимаются эмоции и слезы.
Вот и сейчас так же. Пальцы сильно сжимают руль. Приходится прилагать усилия, чтобы разжать их и смахнуть слезы. Прокашливаюсь. Ерзаю на удобном сиденье и приказываю себе же взять себя в руки.
Моя повседневность сейчас — это тошнотворные эмоциональные качели, с которых я соскакиваю каждый раз, когда кого-то нужно убедить, что всё в норме.
Так и сейчас. Я еду на встречу к Аркадию Дмитриевичу Власову. Он очень проницательный. Заметит. Попробует выведать. А я не хочу.