— Может быть, деньгами поиздержались ропшинцы? Так я подошлю.
— Деньги, они никогда не в тягость, — согласился Гришка. — Я бы и свёз.
— Нет уж, тебе на мызу соваться нечего, мало ли что там случится, меня сразу приплетут. — Екатерина распустила верхние ленты халата, полуобнажив грудь. Вытащила из ушей серёжки, сняла ожерелье. — Душная ночь.
Гришка подхватил её на руки и понёс в кровать.
6
Рано поутру, держа на поводке комнатную собачку Сутерленда, Екатерина чёрным ходом спускалась в парк. В полутьме дворцовых катакомб ей встретилась фрейлина и приложила палец к губам:
— Тс... Он спит.
— Кто спит? — громко спросила Екатерина.
Фрейлина испуганно пискнула и, зажавшись в коленках, присела.
— Ваш... велич...
Екатерина заглянула в открытую дверь каморки — не то сторожки, не то лакейской. За деревянным непокрытым столом с остатками еды — кусок пирога, зелень, окорок, недопитый кофе, — подперев кудрявую голову рукой, будто в горестном раздумье, дремал Потёмкин. Шляпа и шпага лежали тут же на столе. Пятерня, которую подставил под голову, утопала в кудрях. Протянуть руку, и вот они в ладони — тугие, блестящие, словно воронёные. Екатерина не удержалась, погрузила пальцы в волосы.
— Отстань... вздремну сперва... — пробормотал сонным голосом Григорий.
— А я не дам дремать. — Екатерина шаловливо растрепала пряди.
— Ох, надоела, вздую как следует. — Пальцы Потёмкина ласково схватили ладонь, коснувшись перстня, замерли на мгновенье, потом быстро пробежали по остальным перстням и кольцам. Сон будто ветром унесло, он вскочил, и растерянность, изумление, восторг, испуг — всё можно было прочесть на его лице. — Ваше Величество, простите, задремал, всю ночь в седле... — Он схватил и напялил шляпу, потом, сообразив, скинул её, поклонился, принялся застёгивать пуговицы мундира, одна с треском отскочила, покатилась по полу.
Екатерина, смеясь, спросила:
— Не дают спать девицы, так?
— Да где тут... — растерянно пробормотал Григорий.
— Ещё бы, такой паренёк! — Она милостиво улыбнулась. Сутерленд обнюхал сапоги Потёмкина и зарычал. — Ты из Ропши? Бедный пёс даже запаха его величества не переносит, сколько тому лет, а помнит битьё. Ты к кому?
— К Гришке.
— К кому? — переспросила императрица.
— К... гм... его превосходительству Григорию Григорьевичу.
— Его превосходительство понежиться любит, пока я совершаю утренний моцион. Составите мне компанию?
— Даже мечтать не смел...
Они пошли вниз по ступеням.
— Что за дела привели вас к Орлову?
— Да Алехан... то есть Алехан Григорьевич. — Потёмкин досадливо махнул рукой. — Алексей Григорьевич прислал.
— Вино и продовольствие, деньги? — Она знала, с кем имеет дело.
— Деньги, — смутясь, выдохнул Потёмкин.
— Так это ко мне, — ответила Екатерина. — Других просьб нет?
Они медленно сходили с крыльца.
— Доктора бы.
— Нездоров кто-то?
— Пётр Фёдорович. То плачут, то буйствуют, а то и в обморок. Не случилось бы чего...
— Пьёт небось без меры, оттого и болезни все, — перебила Екатерина. — Разве дурака от погибели микстурой убережёшь? Ну, ладно, доктора пошлю. А Алёхину... Григорьевичу передай, пусть не беспокоится, уж что будет, то и будет, на всё воля Божья. Так и передай, — подчеркнула она.
— Непременно. А долго ли в пущах тех сидеть нам, матушка?
— Я ж говорю: всё в руке Божьей, — снова укрылась за Всевышнего Екатерина. — А что ты, Григорий Александрович, всё о других заботишься: «мы» да «мы»? О себе не просишь — чинов ли, денег, деревень?
— Я, государыня, не ищу подаяния.
— Не подаяния, а воздаяния за заслуги твои передо мной.
Потёмкин ответил сдержанно, но страстно:
— Нет высшей награды, чем видеть тебя, слышать тебя и ощущать твоё присутствие, государыня.
— Ой ли? — поощрила Екатерина.
— Клянусь Владычицей Небесной, ликом Божьей Матери Смоленской. — Потёмкин вынул из-за пазухи заветную иконку, поцеловал.
— Грех это — втягивать Божию Матерь в дела интимные, — попрекнула Екатерина.
— Не токмо грех, смертную казнь готов восприять ради тебя. Дай, прошу, хоть надежду любви.
Екатерина видела непритворные волнение и искренность Потёмкина, блеснувшую в глазах слезу, и, что лукавить, волновал её, любвеобильную и падкую до силы мужской, молодой смолянин, нравилась ей стать, достоинство и гордость, дерзостная независимость и прямота юного вахмистра, а было в ту пору Григорию Потёмкину чуть за двадцать. Вздохнув своему потаённому, ответила Екатерина не без грусти: