— А, чтоб тебя разорвало, проклятый!..
Приступы хандры накатывали внезапно, заставляя его сутками валяться в постели, и не дай бог потревожить. Снова приоткрылась дверь:
— А щец, ваше благородие? Холодненькие...
— Вон! — В дверь полетела туфля.
Злобно и невнятно ворча, его благородие повернулся на бок, уперев взгляд в тёмный угол, где на колышке висел длиннющий палаш. Опять тоненько ойкнула дверь — вторая туфля отправилась в полёт. Но вторжение последовало с другой стороны — из смежной комнаты вышел Тимошка Розум. В отличие от Потёмкина он был при полном параде: в белоснежной сорочке, камзоле, бархатных штанах и туфлях с пряжками, в руках — вычищенный кафтан.
Остановившись, чтобы посмотреть на Григория, Тимоха философски заметил:
— Ежели туфли полетели, значит, оттепель... Или всё лежать будешь? Поди, довольно, третий день пошёл. — Он прошёл к столу, продолжая рассуждать вслух: — Що за чоловик, що за розум, як говорил мой дид, — по нём тоскуют, а он бревно бревном. — Тимоха покосился на продолжавшего пребывать в неподвижности Потёмкина, выгреб из кармана камзола записки и прочёл с выражением: — «Батинька, мой милый друг, приди ко мне, заждалась. Уж сколько дён не виделись, заждалась, приди, чтоб я могла успокоить тебя бесконечной лаской...» Во как! — Тимофей восхищённо цыкнул. — Вишь, ждут, а ты лежишь. — Развернув другую записку, снова процитировал: — «Сокол мой дорогой, давно жду того момента, чтоб прижать тебя к сердцу...» — Крутнул головой. — Эта небось уже легла и место нагрела... «Воля твоя, Гришефишечка, милуша моя, а я не ревную, я тебя люблю очень». Ишь какая подельчивая, а сама небось ухватит в обе руки — попробуй вырвись...
Потёмкин наконец раскрыл рот:
— Ты о чём бренчишь?
— Да вот кафтан твой по ошибке взял, а там в кармане цидулок что в сумке почтовой.
— A-а, на машкераде был, фрейлины накидали.
Тимоха мечтательно завёл глаза:
— Мне б хоть одну такую...
— Всё это пташки, мелкота.
— А тебе орлицу подай, — покачал головой Розум. — Так там уже орёл сидит.
— Не вспоминай мне про него! — сквозь зубы прорычал Григорий.
Тимоха присел на диван.
— С того и тоскуешь? — Назидательно заметил: — Гляжу, ненасытный ты, Григорий. Чего уж лучше, так обласкан — к особе высочайшей приближен, чином высок, деньгами и деревней одарили — четыреста душ! — дом купил, а всё, гляди-ка, не в радость, всё ему мало.
— Мало!
— А сколько хватит? Взаправду, что ль, царицу под бочок?.. Так она не тебя, Орлова выбрала.
— Ништо, Тимоша. — Григорий вдруг приподнялся, опёрся на локоть, мечтательно вздохнув. — Дождусь своего часа, я это знаю. Только когда станется, а годы летят...
— Ой, всплакнул! — фыркнул Розум. — Двадцать давно ли сравнялось?
Потёмкин взъерошил и так взлохмаченную голову.
— Лександр Македонский в шестнадцать армией командовал, царей в плен имал.
— Эх, куда тебя качнуло... То ж — Ма-ке-дон-ский!
— А Потёмкин — фамилия хуже? По мне, Тимоша, ежели взбираться, то в самую высь, а падать, так в бездонь... И взберусь!
— И упадёшь... — тихо добавил Розум.
— Не веришь? — глянул Потёмкин полыхнувшими в гневе глазами.
— Свят, свят, свят, — перекрестился Тимоша. — Ты не заболел, часом? Может, коновала позвать, чтоб кровь пустил? Или клистир вставить, чтоб от головы оттянуло?
Потёмкин сел, сжал плечи друга ладонями, притянул к себе:
— Я своего добьюсь, понял?
Тимошка вырвался из железных лап:
— Тю, скаженный, то шуткует, а то сатанинский глаз наставит, душу пронзит... Надевай, Геракл, штаны и дуй ко двору, эстафет прислали: быть на приёме её величества.
Счастливо блеснув на друга глазами, Потёмкин как на крыльях взлетел:
— Леоныч, одежду!
Довольный произведённым эффектом, Розум ворчал:
— О, вспапашился, дуй тя горой, крыльями замахал. Погоди, а то улетишь, потом ищи тебя... Так будем ставить полотняный завод в деревне? Я уж и мастера нашёл, итальянца.
Потёмкин, натягивая штаны, деловито отозвался:
— А не скрадёт всё? Они, эти птицы залётные, сбираются, только чтоб Русь поклевать. Нажрётся — и домой. — Он выхватил рубашку из рук умильно улыбающегося Леоныча.
Сидя на диване и любуясь на вмиг повеселевшего Григория, Тимоха рассуждал:
— А надо жалованье положить доброе, чтоб воровать не стоило. Воровство приказчика от хозяйской скупости происходит. А ежели чего — в Сибирь навеки.