— И то верно, — носился по комнате Потёмкин. — Дуй, налаживай... Леоныч! Палаш!
2
Смеркалось. В Летнем саду была малая иллюминация. Среди чинно прогуливающихся по аллеям мундиров и сверкающих каменьями роскошных платьев то и дело мелькали крылатки мещан и купеческие поддёвки — одним из демократических преобразований Екатерины было открытие доступа в петербургские парки простонародью, хотя при этом и оговаривалось, что людей, дурно одетых, а наипаче того — лапотников в приличные места не допускать. Вот и стояли у входов в «приличные места» надутые городовые, оберегая празднества от «неприлично» одетых. Сегодня стражей порядка хватало и внутри — в сад пожаловала сама императрица.
Проходя мимо ротонды, откуда доносилась благозвучная и раздумчивая музыка Гайдна, Екатерина хмыкнула и сказала, обращаясь к сопровождающему её Никите Панину:
— Не пойму, чем прельщает людей музыка... По мне что Гайдн, что Бах, что Вивальди — шум в ушах, и только. Как от Петькиной скрипицы.
Панин коротко рассмеялся — ему была известна нелюбовь царицы к музыке:
— Ох, и досадил же тебе, дражайшая, покойный. Даже к музыке охоту убил.
Екатерина тряхнула волосами:
— О мёртвых или хорошо, или ничего. Но, — посмотрела она на Панина потемневшими глазами, — правда есть правда: не жизнь с ним, а мука была, потому и содрогаюсь, вспоминаючи.
Никита Иванович сочувственно покачал головой, и несколько шагов они шли молча. Потом, взглянув на освещённое иллюминацией лицо Екатерины, Панин снова заговорил, теперь уже совсем другим тоном — вкрадчивым:
— Так-то оно так, да не все судят о царе покойном, как ты.
Угадав недосказанное, Екатерина подняла на него глаза:
— Вас это тревожит, Никита Иванович?
Он осмотрелся — свита замерла в отдалении, остановились кавалергарды сопровождения. Лишь наследник с двумя пажами играли в пятнашки неподалёку. И всё же граф понизил голос:
— Слухи расходятся, что не умер Пётр Фёдорович, а, свергнутый насильно, скрылся, выжидая своего часа.
— Мне доносил Шешковский, — понизила голос и Екатерина. — Более того, два Петра-самозванца на допросе были и отправлены в каторгу без лишней огласки. Оба из простонародья.
— Кабы только простонародье... Среди дворян недовольство — реформы твои круты, а Петрушин указ о вольности дворянской многим потрафил. И тень супруга покойного долго будет идти впереди тебя. — Приблизясь к фонтану, Панин тронул воду пальцами, вытер их кружевным платком и, глядя куда-то мимо Екатерины, добавил: — Сомневаются также в причине смерти его, особливо учитывая безнаказанность некоторых лиц и приближение их к трону.
Императрица сверкнула глазами:
— Зачем так длинно говоришь? Моя приязнь к Орловым небо застит?
— Ты догадлива, золотко моё. Но, — смягчил тон Никита Иванович, — кто женщине сердечную слабость в вину поставит?
Екатерина, потупя взор и вздёрнув брови, сокрушённо вздохнула:
— Чего торопят? Не идти же мне под венец с Григорием до окончания траура?..
Старый лис попался на приманку — он вздрогнул и, не сумев сдержать возмущение, почти крикнул:
— Только не это! — Спохватился и, притушив гнев, договорил всё же категорично: — Вдова императора Петра вольна править, а госпожа Орлова и дня не будет на престоле. Слишком зелен род, чтоб в высочествах ходить.
Екатерина, приблизив лицо, спросила с ехидцей:
— Может, не Орловы возводили меня на трон?
Панин упрямо мотнул крупной головой:
— На трон, сладчайшая ты наша, возводили тебя мы, родовитое дворянство... хотя и руками Орловых... — Он помолчал, глядя, как бегает по парку наследник, и добавил: Да и Павлуша есть — законный наследник.
— Так что же, — отозвалась Екатерина, быстро глянув на Панина, — мне теперь в безбрачии жить?
И снова проглядел капкан опытный лис.
— И-и, матушка, мир велик, скажи только, мигом подберём. И ходить далеко незачем.
Екатерина остановилась, раздумчиво проговорила:
— Та-ак... Значит, всё-таки ты за старое: хотите, стало быть, выдать меня за Ивана Антоновича и разом распрю между линиями Петра Великого и Ивана покончить... Так?
— Ясновидица! — не слишком естественно всплеснул руками Панин.
Но Екатерине было не до игры. Она резко оборвала:
— Перестаньте паясничать, граф. Не ясновидица вовсе я, твои прислужники дураки. Если ещё раз посмеют заглянуть в письма, адресованные мне, велю по обычаю отцов глаза выколоть. План ваш вычитан из письма Бестужева ко мне? Ему прощаю — в ссылке сидя, мозги застудил, никак не оттают. Но ты-то, ты-то, Никита Иванович, глупость пропозиции понимать должен! Первое — куда девать Павлушу? В Голштинию? Но немцы-то знают, чей он сын. А второе — с одним придурком семнадцать лет убила, теперь чистого идиота подкладывают? — Голос её невольно дрогнул.