— Кто ещё? — Мирович пропустил между пальцев колоду. Был он мертвенно бледен, черты лица заострились, глаза зияли чёрными провалами. — Господин Потёмкин?
Григорий засмеялся.
— Да ты небось рака от таракана отличить не сможешь.
— Я решительно требую сатисфакции... Теперь это дело чести, прошу.
— Господа. — Потёмкин развёл руками. — Бог свидетель, я вынужден.
Потёмкин выложил из кармана несколько камешков и монет, положил возле себя. Мирович посмотрел ему в глаза — нет, он не был пьян, этот армейский поручик, взгляд его показался Потёмкину бешеным. Мирович выдал карту Потёмкину, сбросил себе, снова Потёмкину, хотел опять себе, но Потёмкин придержал руку:
— Ещё мне.
В глазах Мировича появилось некое смятение, но карту он выложил сопернику: это было его право — просить третью. Потёмкин перевернул свои карты вниз рубашками и принялся отделять от казны Мировича ровно столько, сколько было у него.
— Может быть, хватит, Василий Яковлевич?
Мирович разорвал новую колоду, предложил Потёмкину снять, но тот махнул рукой:
— Себе.
— Мне.
— Себе.
— Мне.
— Дана.
— Хватит.
Мирович и Потёмкин встретились глазами и замерли. Игра — не столько удача, сколько поединок воль и расчётов, умение высмотреть в глазах соперника сомнение, надежду, уверенность, намёк, интуитивно появляющийся и исчезающий. Мирович медленно доставал карту, но не успел.
Потёмкин крикнул:
— Снизу!
Мирович бросил колоду, отсчитал проигрыш. Потёмкин аккуратно собрал выигрыш в карман, оставив опять ровно столько, сколько было у Мировича.
— Не верите, что расплачусь?
— Уравниваю. А может, всё-таки довольно?
Вместо ответа Мирович протянул неразорванную колоду Потёмкину:
— Теперь вы.
Последний кон был молниеносным: карта — взгляд, ещё карта — ещё взгляд, карта, карта... И Мирович встал. Щебетали канарейки да что-то урчали мартышки в вольере.
— Яко наг, яко благ... Я пошёл, господа. — Пошатываясь, он выбрался из беседки.
— Погодите, карету вызову! — крикнул Орлов, но Мирович лишь вяло отмахнулся.
— Обидели хлопчика, — сочувственно проговорил гетман.
— Этот хлопчик ещё немало горшков набьёт, — усмехнулся Григорий Орлов. — Всё случая ищет.
— Насчёт случаев это ты у нас мастак, Гришенька, — хохотнул Федька.
— А ты не вякай... Нам, Орлятам, не на случай, на себя надеяться надо. Захотели — сотворили царицу, захотим — переталдычим. Как думаешь, Алехан, месяца хватит, ежели сватам моим откажет?
— Ври, да знай меру, — сурово промолвил гетман Разумовский. — Может, за месяц и переталдычите, да только мы вас до того за две недели перевешаем, понял? — И встал. — Спокойной ночи, господа.
Глядя вслед гетману, Григорий Орлов сжал в побелевших пальцах колоду карт, потянул, и она разошлась на две половинки.
— Не серчай, Григорий Григорьевич, — сказал Потёмкин. — Гетман прав — сугубую тайну не след афишировать.
— А ты не встревай промеж нас, замечаю, больно услужлив её величеству, да и она, ровно шлюха, ногами елозит, завидя твой кочан смоляной.
— Не гоже так про царицу. — Потёмкин аж почернел, но сдержал себя.
— Я не про державный, про бабий интерес. Постель — дело полюбовное: хочу — сплю, хочу — кину.
— Гринька, не кобенься, — вмешался Алехан.
— А чего он, моя баба — и право моё, — огрызнулся Григорий. — Хочу — сам владею, а нет — другому уступлю... Может, метнём на неё, а, Потёмочка? — Гришка тряхнул колодой игранных карт.
Потёмкина захлестнула злость, и он, теряя самообладание, заорал:
— Сволочь! Словно о бабе площадной! — Ухватив за ворот, он рванул Григория на себя, врезался лбом в розовую мякоть ненавистного лица.
Самой быстрой оказалась реакция у Федьки. Он тут же въехал Потёмкину в ухо.
Алехан закрыл Потёмкина от разъярённых братьев:
— Цыц, браты! Закона не знаете? Гость — лицо неприкосновенное... в доме. — Оттолкнув Потёмкина, проговорил неторопливо: — А ты, чернявый, иди, да помни: Орловы обид не прощают.
— Дуэль? Я к вашим услугам.
— Нам эти французские штучки ни к чему. Мы — русские.
Сходятся и расходятся танцующие кавалеры и дамы. Григорий Орлов с Поликсеной. От недавнего инцидента на лице графа лишь наклейка, пересекающая бровь.
— Вы в Петербурге ещё долго?
— Все вечера мои расписаны, — лукавит Полинька.
— А нынешний, душа моя?
— Пока свободна...
— Я от вас без ума...
— Ах... — Полинька почти висит на руках Григория.