Следом, стиснутый часовыми, шагал Мирович, за ним комендант. А ещё дальше, ружья наперевес, солдаты, окружив, вели других солдат.
Колыхалось пламя факелов.
8
Екатерина стремительно вошла в кабинет, даже не сняв дорожного платья — на ней были плащ и шляпа с вуалью, серые перчатки, полотняное просторное одеяние, жакет. Следом поспешал Василий Шкурин, принимая одежды, которые она скидывала на ходу. Оставшись в лёгком одеянии и маленьком чепце, прикрывающем волосы, села за рабочий стол, приказала:
— Кофе, четверть фунта на чашку, Шешковского немедля, затем, по его уходе, Панина. И чтоб никто не тревожил.
— Слушаюсь. Может быть, с дороги, сударыня, ванну бы приняли, эвон из Риги сколь вёрст мчали, небось, и нутро пылью набилось... Чать не пожар.
— Хуже, Васенька... Одначе ванну приготовь, а я раскинусь в креслах пока, передохну, все члены закоченели. — Стянув чепец, распустила волосы, подбила их рукой, чтобы стали пышнее, обмахнулась пуховкой, разгладила морщины.
Приглядевшись, уже можно было заметить, как сдала императрица, девичья краса истаяла, а утомление и беспорядочная жизнь обозначились несмываемыми чёрточками у глаз, возле рта, на лбу. Она откинулась в мягких подушках кресла, раскинула руки, распрямила колени и блаженно застонала. Уже прикрывая веки, поймала внимательный и чуточку надменный взгляд Петра Великого с портрета, писанного по фарфору и оправленного в золотую рамку, — он всегда стоял на рабочем столе. Утомлённо улыбнувшись, Екатерина проговорила вполголоса:
— Что делать будем, подскажи, учитель мой и брат по царствию? — Замерла, не отводя глаз, словно и впрямь ожидая ответа. Она не заметила мундира, усов, парика, только глаза, одни глаза, а вокруг, просветляясь, расходилась светло-бирюзовая пелена, в которой тонул и кабинет, и переплёты рам, и всё, что за ними. Остались глаза, одни глаза. Строгие, суровые, требовательные. Миг — по ним пробежала усмешка, издалека прилетел голос:
— Что, извели заботы, наследница?
Она ответила, не удивившись ни вопросу, ни тому, что портрет заговорил:
— Какая власть без забот, батюшка Пётр Алексеевич? Одни уходят, другие приходят, это хоть и тяжко, но не страшно и не смущает дух. А вот происшествия кровавые... Явился вдруг безумец или храбрец и лишил жизни последнего отпрыска по мужской линии фамилии Романовых.
— Как последнего? А принц Павлуша?
— Не будем лукавить, в нём и кровиночки романовской нету, уж я-то знаю.
— Так чего ты хочешь от меня?
— Скажи, что мне делать? Смертоубийство ведь...
— А ничего, — засмеялся Пётр. — Любой поступок твой будет во вред тебе.
— Не понимаю.
— Чего тут понимать, и дурак сообразит: помилуешь убийцу, скажут, что ты подготовила убрать последнего законного наследника престола; казнить прикажешь — ещё одно пятно позора кинешь на себя...
— Почему так: ещё одно?
— А смерть Петруши? Думаешь, хоть кто-то верит в геморрой? Другое бают, что кровью окропила ты дорогу к трону и незаконно властвуешь.
— Мало ли что бают, я вот указ издам: за болтовню бить батогами.
— Эх, сестра моя, ежели бы правду батогами забить можно было, то-то было бы вольно править царям... Ты, может, и про покушение на Иванушку заранее не знала, а?.. Глазки-то не прячь, выгодна тебе погибель Иоанна. Теперь ты самодержица, и трон твой крепок... А что до Иванушки — порченый небось, как и всё племя моего урода — братца Ивана... Возблагодарят освободителя твоего судьи смертною казнью.
— Нет! — вскричала Екатерина. — Только не это!
— А что иное?
— Я оттого и спрашиваю, скажи, что делать?
— Я и отвечаю: ничего. Власть, дочь моя, дело кровавое... Кофе будете пить?.. — дёрнув бровями, вдруг спросил Пётр Великий.
Екатерина с трудом подняла веки. Перед ней стоял Шкурин, держа кофейник и поднос с посудой и сладостями.
— Вздремнули-с? Это хорошо. Да вы здоровы ли, Екатерина Алексеевна. На вас лица нет, может, лекаря?
Не реагируя на заботливость слуги верного, она спросила:
— Шешковский тут? Пусть войдёт.
— Здравия желаю, Ваше Величество. — Шешковский явился бесшумно, будто возник из воздуха.
— Что Мирович?
— Такого разбойника впервые вижу, — недоумённо махнул бровями Степан Иванович, а были они у него презабавными — две метёлочки, торчком вперёд. — Спокоен, непробиваем, серьёзен. Только порой как бы не в себе: стишки говорит про голубя.
— Кто к заговору причастен?
Шешковский развёл руками, и брови-щёточки снова полезли на лоб.