Потёмкин, переступив порог, поклонился истово и уважительно. Пернач больше из обязательного гостеприимства, чем по приязни, сказал:
— Який гость до нас! Сидайте, пане енедрале! Чарку вельможному. — Проневич вытряс в чарку остатки из сулеи и разлил. — С чем пожаловали?
Потёмкин оглядел поникшие головы «лыцарей».
— С пропозицией от командующего армией, да опоздал, видно. Уходите, Панове запорожцы?
— Так, ваша вельможность. Опять Катерина пидманула. Як предала она гайдамаков панам польским, поклялись николи в союз з ней не идтить. А позвала боронить землю православную от турок, як откажешь? Доверились, нейначе диты малые... А тут яка вийна? Тьфу! — Пернач сплюнул. — За Днистром османы люд православный рижуть, а князь Голицын то рады, то порады... Его языком тильки масло бить, а не ворога. Надоело боки отирать да вошей арканить, подамося хто на Сичь, а хто на хутор — озимые сеять скоро.
— Опоздал я, видать, с добрыми вестями.
— Изнов на брехаловку идти?
— По-первое, Голицына нема, на его место Румянцев — генерал боевой, славный: а по-второе, собираю я рыцарей добрых в корвалант летучий, надо бы в турецком тылу обозы пошарапать да выбить пыль из гаремных перинок.
— А, скажем, крепость какую тронуть? — осторожно спросил Пернач.
— Ещё лучше.
— Не брешете, часом, паночку? — усомнился Проневич. — Может, цедулу яку предъявите?
— Тимоша, — обернулся Потёмкин к Розуму, — неси цедулу, ту, что поменьше, а большую на майдан выкати.
Но товарищество недовольно гудело, кое-кто и слова непристойные выкрикивал вроде того: брешут, изнова капкан, а ну их в...
— Тиха! — гаркнул Пернач. — Тут чоловик дело говорить... Извиняйте, як звать-величать?
— Потёмкин Григорий Александрович.
— Ага, Гриц, стало быть... Славное имя.
Кто-то вскрикнул:
— Так то ж паша Одноглазый...
В дверях показался Тимоха, таща ведёрный бочонок. Поставил его на стол и метнулся снова за двери.
— О, такая цедула, — радостно удивился Пернач.
— Подлинная царская, — уточнил Потёмкин.
— Достоверна и достаточна, — утвердил Проневич.
А кто-то уже принялся ятаганом ли, шашкой вынимать донце. Поднялся весёлый гвалт. Тимофей приволок и вывернул из скатерти на стол тушку барана, жаренного на вертеле.
— О це грамоты так грамоты!
— Ай да енедрале!
— Хлопцы, подставляйте чарки...
После того как было выпито по чарке, и не по единой, изрядно съедено, спето немало украинских песен, сплясаны и гопачок, и казачок, и ползунок, и дозволено было спеть зашедшим на огонёк благодарным представителям гуляющего лагеря, Пернач отозвал в сторону Потёмкина:
— Безделица тут одна у меня на уме, пане енедрале.
— Слухаю, пане атамане.
— Тут воно так, що казаки мои проведали, будто вывел турок войско из Цымбров в поход якийсь. А що як бы мы наказали его за беспечность?
— Взять город?
— Взять не взять, а потрусить хиба помалу.
— Взять. И я с вами.
— Вам бы не след, дело рискованное.
— Для меня не более, чем для вас.
— Так мы ж казаки, а вы вельможность.
— Пуля дура, что пан, что казак — ей одинак. Как вам добро, то и мне добро, вам лихо, и мне лихо. А не то пишите в запорожцы.
— Не можно, пане енедрале. Мы все ровня, а вы... Да и москалей не берём в войско своё. Разве что по кровному родству. И ясырь мы поровну делим, — продолжал размышлять Пернач. — А вы, даруй Боже, загребёте царицыну долю, да войсковую, да себе енедральскую...
— Возьмём Цымбры — город на двое суток ваш, а уж потом царскую подать соберём. Моя доля — сколько сам унесу.
— Так с Богом, пане енедрале?
— Во имя Отца, и Сына, и Святого Духа...
Раскинув карту, склонили головы — стриженную под макитру — Пернач, бритую — Проневич, лохматую — Потёмкин.
— Малый шум на этом берегу...
— Главные силы переправить выше по течению...
— Конницу в обход кинем...
— Завтра в ночь. Змова?
— Змова!
Три руки сошлись на карте.
8
Кони один за другим уходят в чёрную воду, шумно дыша и пофыркивая. Люди рядом — держась за луку седла, гриву, хвост. Лёгкие пушки перевозят на спаренных в паром лодках. Ни звука, ни всплеска, ни громкого голоса, выучка разбойничья. Иногда лишь сторожкий шёпот:
— Не бренчи манеркой, як кобель ланцугом.
— Смолье бережить, хлопцы.
— Ты ж дулом мне в ухо, отыйди...
На берегу разобрались по сотням и отрядам. Над водой туман, а тут ясно, лунно. Потёмкин с группой драгун в головной колонне, что движется в лоб городу, укрепления которого просматриваются серой полосой у горизонта. Вот уже видны вышки и сторожевые башни, выделяющиеся над плоскими крышами. По-над рекой вдали послышалась стрельба.