— Так, тётушка, головокружение.
— А я думала, может, внук о себе знать даёт.
— Нет, тётушка. — Пётр опустил глаза.
— Или нелюба?
— Почему же, — неопределённо ответил племянник, — наоборот, тётушка.
— Что ты заладил: тётушка, тётушка, — оборвала его Елизавета. — Ступай. Ввечеру будь к ужину да за ней пошли. Ужо сама всё выспрошу...
— Слушаюсь, — неохотно ответил Пётр.
— То-то... Подпоручика Пассека велю для порядка на гауптвахту и чтобы в караул к вам больше не ставить — прямодушен и к политесу неспособен... Но и ты смотри у меня, ежели ещё что на шхуну твоих голштинцев, и марш домой. Иди... Куда это все разбежались? Чулков!
Пётр, откланявшись, выскользнул, а вошедшему Чулкову Елизавета приказала:
— Вели подать кофею.
— Слушаюсь.
— Погоди-ка, Васенька, скажи как на духу: что про великого князя с женой бают? Уж кой год женаты, а деток Бог не даёт.
Чулков, улыбнувшись, переспросил:
— Как на духу? Не ведаю, кто чего болтает, а думаю так: не имеет Пётр Фёдорович мужского куражу.
— А с Лизкой Воронцовой как же?
— Она ему не женским угождением мила, а так... потешки да обжимания.
— Не к добру эти потешки, — вздохнула Елизавета и, откинувшись на подушки, подняла взор к потолку...
8
Екатерина стояла у окна и, откинув штору, смотрела в парк. В колдовском свете белой ночи всё казалось прозрачным и призрачным, размытым и трепетным. Кущи парковой сирени были окинуты нежным розовым туманом цветения.
Примостившись меж кустов, трое голштинцев жарили сало, насадив его кусочки на кончики шпаг, запах жареного проникал во дворец. Солдаты прикладывались к фляжкам и вели не то разговор, не то перебранку, гортанные голоса рвали очарование ночи.
Екатерина прикрыла створку окна, но от этого не стало тише, во дворце, как всегда, шумели: кто-то орал, зовя кого-то, кто-то пытался осилить итальянскую арию, кто-то мчался по коридору, грохоча сапогами. Но особенно раздражал заливистый женский смех. Она закрыла ладонями уши, смежила веки и стояла, покачиваясь. Слёзы текли по её лицу тонкими непрерывными струйками. Было оно бледным — может, белая ночь кинула на него колдовской свет? — синева залегла под глазами, щёки втянулись.
Она вздрогнула от лёгкого стука в шибку и испуганно отпрянула — за окном маячил силуэт Сергея Салтыкова. Лёгким движением ладони Екатерина смахнула слёзы, и, когда вновь вернулась к свету, лицо её было вовсе не то — растерянное и беспомощное, а гневное, надменное. Но это нимало не смутило Салтыкова, он, улыбаясь, распахнул окно и явил свой портрет, уже не отгороженный стеклом.
— С доброй ночью, ваше высочество. — Веселье и озорство в глазах, улыбка от уха до уха.
— Убирайтесь вон, — сухо отрезала Екатерина.
— Молю, одно слово.
— Я позову людей. Это неслыханная наглость.
— Вы думаете, вам поверят, что мой визит случаен? — Этот красивый нахал хорошо знал дворцовые нравы.
— Если вы хотите мне добра, уйдите. — Екатерина смягчила гнев.
— Я не волен над сердцем. Я люблю вас.
— Граф... это переходит все границы. — Екатерина решительно потянула на себя створку окна.
Салтыков оттолкнулся от подоконника и скрылся внизу. Екатерина сжала кулачки и притиснулась к ним подбородком. В глазах её был страх: риск для Салтыкова невелик, окно находится в полуэтаже, но что будет, если угодит в лапы стражников? Начнут допытываться, где был, почему бежит? И точно, один из голштинцев вскочил и, указывая рукой в сторону дворца, что-то закричал. Раздались окрики, послышались свистки в разных концах. Кто-то, грохоча сапогами, пробежал там, где только что был Салтыков.
Екатерина не могла видеть приоткрывшуюся за её спиной дверь и внимательный глаз Чоглоковой.
Она задёрнула штору и отвернулась от окна, на полу белел квадратик бумаги. Присев, быстро подняла, оглянулась кругом: вроде бы тихо. Подойдя к свече, прочитала: «Ваше императорское высочество, понимаю, что рискую смертельно, и всё же не могу сдержать себя. Моё бедное сердце разрывается от любви и жалости к Вам, нелюбимой мужем и такой одинокой в дворцовом Вавилоне. Бросаю жизнь и честь к вашим ногам, и будь что будет... Молю: дайте свидание.
Целую следы Ваших ног, преданный навеки. С.».
Екатерина поднесла бумагу к пламени свечи и с улыбкой смотрела, как огонь съедает её. Отдёрнув пальцы от огня, подула на них и обернулась, ища, обо что вытереть. Скрипнула дверь. На пороге спальни стояла Чоглокова, одетая в халат поверх ночной сорочки, в чепце. Выражения лица не разобрать, тем более что она прижимала к себе кошку и ласкала её. Екатерина спросила резко и недовольно: