— Есть русская поговорка: кашку слопал, чашку о пол... А ранее при дворе делалось и так: чтоб сокрыть тайну — в мешок, камень в ноги и в воду... Или язык отрезали.
Лева испуганно оглянулся и приложил палец к губам:
— Тсс... Ваш намёк неосмотрителен, и у стен бывают уши.
— Но я не соревнуюсь в красоте с её величеством, как некоторые дамы.
— Като!..
— Боишься в соучастники попасть?.. — Екатерина презрительно фыркнула: — Идите, граф, я вас не задерживаю.
— Но, Като... — неловко засуетился Нарышкин.
— Не будьте назойливы. — Она повернулась к нему спиной и отошла к окну.
Когда за Нарышкиным закрылась дверь, Екатерина дала волю слезам. Успокоившись, отёрла глаза, припудрилась, позвонила. В кабинет вошла Чоглокова.
— Да, ваше высочество?
— Учитель русской словесности прибыл?
— Нет, и более не придёт. Императрица сказала, что вы и так слишком образованны, и к тому же... — Чоглокова замялась.
Договаривайте.
— Вы слишком дорого стоите двору. Живете расточительно — карты, подарки, наряды. Надо экономить.
Екатерина не дрогнула, ничем не выдала оскорблённой гордости. Попросила:
— Пришлите мне чернила, перо и бумагу. Я вижу, что пора объясниться официально.
— По инструкции вам не положено иметь чернила, перо и бумагу.
Вероятно, у неё потемнело в глазах, потому что, прикрыв лицо руками, она присела на краешек стула. Чоглокова стояла неподвижно с бесстрастным лицом. Екатерина, минуту помолчав, сказала:
— Надеюсь, что хоть немногое — увидеть собственного сына — мне не возбраняется?
— Вас просят не делать этого столь часто, а то, как вы побывали на той неделе в детской, принц ночью плохо спали и животиком маялись.
— Вон! — заорала Екатерина, вскочив и сжав кулаки.
Изваяние, именуемое Чоглоковой, почти не раздвигая губ, ответило:
— Я исполняю свой долг. Я буду докладывать императрице.
Екатерина заметалась по комнате, взгляд её упал на десертный нож, лежащий возле тарелочки с фруктами. Она схватила его и принялась яростно терзать под левой грудью, затянутой корсетом. Чоглокова кинулась вон, истошно крича.
К счастью, нож оказался тупым, и Екатерина, отбросив его, быстро вышла из кабинета.
Шкурин, Чоглокова, дежурный камер-юнкер, камер-фрау Шаргородская ввалились в комнату, но там никого не было. Шкурин, наступивший на нож, быстро подхватил его и сунул в рукав. Сделав два-три шага, подошёл к столику и вытряхнул нож на место.
— А вам не почудилось, Мария Симоновна? — спросил он.
— Нет же, говорю вам: схватила нож и...
— Да вот он, ножичек — Шаргородская, пожилая опрятная старушка, семеня крохотными ногами, подошла к столу. — И никакой крови на нём... Почудилось, милая, бывает... Вы опять на сносях?
— А вон и Екатерина Алексеевна, — кивнул за окно Шкурин. — На кобылке — прогуляться, видно, решили.
4
Она мчалась лесною дорогой на скакуне, охватив по-казачьи бока его ногами, платье вилось шлейфом над крупом, ветки хлестали по лицу, ветер трепал волосы и выдувал слёзы. Дальше и дальше, к заветному месту любви. Кобылка захрипела, стала давать сбои, и Като сбила темп скачки, гнев остывал, погашенный движением. К развилке в дубраве подъехала лёгкой рысью, давая возможность охолонуть лошадке. Остановилась у той самой поляны, спешилась. Собрав охапку травы и цветов, принялась энергично растирать бока перегревшейся лошади, приговаривая:
— Бедненькая моя, совсем тебя загнали...
Она не услышала, когда подъехал Бестужев. Он смотрел на великую княгиню молча и с одобрением. Присутствие шведской крови сложило характер обстоятельный, аккуратный, холодный и расчётливый. Но эта маленькая великая княгиня, так располневшая и похорошевшая после родов, определённо пошатнула его железный остов — надо же, такая работящая и бережливая! Может, это от немецкого воспитания, но всё равно не чета она этим расточительным русским. И когда он окликнул Екатерину, в голосе была теплота:
— Да поможет вам Бог, ваше императорское высочество.
Екатерина вздрогнула и оглянулась, сразу оценив деликатность: Бестужев подъехал один, бросив свиту где-то там, за кустами. Она ответила вовсе не с вельможной амбицией, а скорее с народной простотой:
— Перегрелась лошадка от скачки, боюсь, чтобы — как это — не запалилась. Протру, а потом выгуляю хорошенько.
Непривычное к улыбке лицо великого канцлера всё же пошло добродушными морщинками.