Понятовский, будто радуясь, смеялся, но не мог сдержать слёзы.
— Перестаньте угодничать, — шепнула Екатерина, но Понятовский то ли не расслышал, то ли не захотел внять совету.
— Вы что-то сказали? — Лизка была тут как тут. — Вам добавить вина, милая?
— Будьте столь любезны, дорогая.
Обмен взглядами высек искру.
Пётр между тем не отставал от Понятовского:
— Граф, вы недавно из Европы? Говорят, при французском дворе принят новый этикет приветствия, не покажете ль?
— Отчего же, ваше желание для меня закон. — Граф кузнечиком выпрыгнул на середину павильона и в такт музыке запорхал, выделывая немыслимые коленца.
— Перфект! — воскликнул Пётр, радостно плеская ладонями.
Екатерина вспыхнула.
— Довольно! — Но тут же, подавив раздражение, сказала, улыбаясь: — Уже поздно, господа, может быть, пора спать?
Пётр вскочил, отозвался:
— Ты, как всегда, права, жёнушка. И, как всегда, хочешь спать... с кем-нибудь... Бери его, этого... плясуна. Мы не станем мешать, господин портной, — виноват: граф. Идём, Лизхен, идём, дорогая моя, мы тоже будем спать. — Он захохотал.
За окнами рассыпался фейерверк.
Тени от деревьев по траве убегали, прячась по мере того, как вспыхивали в небе огни.
Они вместе вошли в приёмную — крохотную комнатку. Дежурный офицер вытянулся в струнку. Понятовский сунулся было войти за Екатериной в спальню, но она остановила:
— Граф, дальше я одна.
— Но, Като...
Она презрительно оглядела его и бросила как пощёчину:
— Шут.
— Но что я мог?
— Мужчины знают выход. Прощайте. — Екатерина презрительно изогнула губы, прикрыла веки и захлопнула перед носом Понятовского дверь.
Понятовский бросил мимолётный взгляд на дежурного офицера, тот стоял изваянием, но глаза смеялись. Понятовский выпрямился, одёрнул полы кафтана, придав себе вид гордый и достойный, но в дверь на выход почему-то не попал, а совершил круг по комнате.
— Ля-ля, ля-ля, ля-ля-ля-ля, — запел первое, что попало на язык, и пошёл, печатая шаг.
Гвардеец откровенно смеялся. Это снова был Орлов, но не Федька, а Григорий.
15
Потёмкин под командой того же флигельмана осваивал ружейные артикулы — «к ноге», «на плечо», «на караул», «штыком коли». Репетиции длились не один час. Из-под кивера ученика сбегали струйки пота, а выражение лица было тупым и остервенелым.
— Делай — ать, два, три! Ать, два, три! Ать, два, три! Делай — так, так и так! Делай...
Подбежал вестовой, крикнул:
— Гефрейт-капрала Потёмкина к командиру полка!
Григорий с облегчением опустил ружьё, но флигельман гаркнул:
— Кто позволил бросить? Это мне команда, а не тебе. Делай — ать, два, три, четыре! — Потёмкин замахал ружьём. Флигельман приказал: — Ружьё наперевес и бегом в атаку на тот куст, потом обратно. Бегом... марш! — Флигельман проводил взглядом Потёмкина, потом спросил вестового: — Табачком не поделишься?
Тот полез за кисетом.
— Ты почто так его-то строго?
— А чтоб к порядку привыкал. Я его ишшо бегом сгоняю к той рощице, потом в штаб представлю. Урок на сегодня.
— Сдюжит, думаешь? И то юшка со лба катит.
— У нас майор Суворов говаривал: тяжело в ученье, легко в бою.
— Твой майор вона где, в Пруссии, а майор Бергер — вот он. Две шкуры спустит, а третью подвернёт за невыполнение приказа. Там, слышь, сам гетман Разумовский прибыл от царицы.
— Да ну? Коль от царицы, иной разговор... Потёмкин, стой!
Григорий опустился на траву.
— Охолону, куда ж я такой заморённый... Левоныч, я те двугривенный дам, сбегай в лавку, возьми полуштофчик, вернусь — потешим душу, а?
— Я завсегда готов, Григорий Лександрыч, — козырнул флигельман.
Войдя со света, Григорий прищурился: в полковой избе многолюдно и ничего не разобрать. Налетел вихрем и повис у него на шее Тимоха Розум.
— Здорово, Гриц! Прознал, что ты в полку, дай, думаю, навещу, а как раз дяденька Кирилл ехали сюда, я и прицепился. Как ты тут, постигаешь ратную науку?
— Считай, постиг.
— Так скоро?
— Дело нехитрое — нижний чин что дубовый клин, каждый норовит ударить. Зевнёшь, вглыбь вобьют по самую маковку. Резон таков: влезть повыше, чтобы самому бить. А ты, слыхать, из действующей армии выбыл, навоевался уже? Ты из самой Пруссии?
— Была действующая, стала бездействующая. Вдарили разок под Егерсдорфом, надо бы Кёнигсберг брать, а командующий — пора, мол, на зимние квартиры. Солдаты у костров мёрзнут, а офицеры по балам да немочек щупают, они до этого охочи. Оно вроде и можно бы жить, да жалованья не шлют, а лавочник немецкий скуп, в пове́р не даёт.