— За мной, господа.
Но деликатные «господа» предпочли остаться в стороне от семейной сцены, а в том, что сцена состоится, никто не сомневался.
Когда Пётр ворвался в спальню, Екатерина спокойно лежала в кровати. Он резко рванул полог в сторону. Задрожало пламя свечей трёхрожкового шандала у изголовья. Екатерина открыла глаза, поднялась на локте:
— Чему обязана, ваше высочество? Вы нарушили уговор: спальня каждого — дело каждого.
Хмельной Пётр улыбнулся и, приблизив лицо к Екатерине — глаза в глаза, — сказал:
— Узнал, что жёнушка больна и беспомощна, явился защитить.
— Напрасно тревожитесь. Охраняют меня, будто крепость в осаде, воробей не пролетит. — Она смотрела холодно, с презрением.
— А вы опять больны? В который раз?
— Сосчитайте.
— Сколько лет с вами не сплю, а вы всё рожаете да выкидываете. Со счёта сбился. Отчего бы это?
— А Лизка Воронцова разве от вас беременеет?
— Да, да, да! — закричал Пётр. — Это я с вами не могу быть мужчиной...
Екатерина расхохоталась:
— Боже мой, весь двор знает про ваши рога, лишь вы, простачок...
Пётр горделиво вздёрнул подбородок.
— Я хоть сейчас готов доказать вам... — Он расстегнул ремень.
Екатерина, сверкнув глазами, резко поднялась, схватила шпагу, стоявшую у изголовья:
— Я смогу постоять за свою честь! Вы забыли наш договор: интимная жизнь каждого независима.
Пётр приблизился к ней. Лицо его было в полутьме спальни белым и страшным.
— Знаешь, Катья, когда я взойду на престол, то собственной рукой обрежу эти косы. — Он запустил руку в волосы жены, она резко отвела её. — И это будет постриг в монашки. А может, чтобы ловчее было палачу... Нет, я тебя отдам на потеху роте голштинцев, вот натешишься...
Пётр с хохотом выскочил вон. Загрохотало множество ног, послышался топот копыт.
Из-за портьеры вышел Григорий Орлов, бледный от ярости, швырнул на ковёр шпагу.
— Ещё момент, и я б его проткнул!
— Русский Бог тебя благословил бы за это, Гришенька.
Орлов посмотрел на Екатерину неотрывным взглядом, она глаза не отвела. Тогда Гришка усмехнулся:
— Из благословения солдатам сапог не сошьёшь, матка.
— Сапоги — это моя забота, — легко ответила она. — Подай-ка ларец. — Она вытащила бриллиант в массивной золотой оправе. — Роту обуть хватит?
— Полк. — Повертев безделушку в руках, он сунул её в карман. — А более, думаю, и не потребуется.
5
Тнмоха и Григорий прошли к дальнему углу ресторанного зала, сели. Тут же подлетел половой:
— С прибытием, Тимофей Лексеич. Чего изволите?
— Волоки, чего положено.
— Сей момент! — Половой исчез.
— Ишь как тебя тут величают, — с завистью сказал Потёмкин.
— Не в первый раз... Тут на манер английского клуба, ходят одни и те же, свои да чужие, — хохотнул Тимоша.
— Что за партия такая?
— А рассуди сам: по левую руку сбивается сплошь гвардия, по правую — армейцы, но не все — только немчура... Императрица, известно, баба, к тому же шалая, ей до армии дела нет. Кабинет военный — одни древности, поставь рядком, будет забор, мохом поросший. А великий князь дурак дураком, а, слышь, своими, немцами, армию наполняет. Офицеры от полковников до капралов сплошь немцы. Команды всё переиначивают на прусский манер, скоро и собак переучат брехать... И вот эти Фрицы да Карлы сбираются здесь, хозяйка-то немка, Дрезденша.
— А гвардии какой резон идти сюда?
— А чтоб не забывали колбасники, по чьей земле ходят. И все как один за великую княгиню, катериновцы. Она за Россию, а Петруша — Фридриха выученик. Случись что с Елизаветой — Катерина вылетит из России, в чём приехала, а то и похуже — сошлёт её Петруша медведей пасти... Он ведь только числится, что муж, а блудит с другими, и ещё сказывают. — Тимоша понизил голос, — как мужик он немощен и сынок Павлик не от него...
— Ты про это помалкивай, если голова дорога.
В залу с шумом ввалилась компания гвардейцев, все как на подбор — рослые, молодые, весёлые. Глянув на них, Тимоха весело взблеснул глазами.
— Ой, Гриц, сейчас начнётся...
— Этих будут бить? — он кивнул на компанию голштинцев, засевших в противоположном углу.
— Этих нет, а вон, вишь, на нашей половине салфетом утирается.
— Свои своих?
— И в родне бывают раздоры. Это Шванвич, буян известный, Орлятам поперёк горла. У них уговор: ежели Шванвич один с кем из них встретится, отступает Орлёнок, а ежели двое Орлят — Шванвич пардону просит. А тут все пятеро явились.