— Что за причуда такая — пугать на дороге? Я уж было за пистолетом потянулась.
Подойдя, он поклонился и положил ладонь на стремя.
— Я так и думал, что перехвачу вас, часа два сторожу. Не надо, чтобы нас видели вместе, буду краток: Бестужеву наконец предъявлено обвинение. Глупо, преподло и неопровержимо.
— Чем же верный слуга не угодил госпоже?
— Будто преднамеренно ссорил вас и великого князя с императрицей, чтобы лишить его права наследовать корону. Также вменено, что всячески унижал достоинство Елизаветы в глазах других правителей Европы.
— Господи, какой бред...
— Мало того, желал императрице смерти и сговаривал Апраксина отдать победу в войне Фридриху.
— И это Бестужеву! Да раньше солнце повернёт с заката на восход, чем Бестужев хоть шаг сделает против российского престола!
Разумовский усмехнулся:
— Нелепицу, как и правду, не докажешь, оттого Шуваловым и удалось свалить Бестужева. Хуже, что ваше имя приплетают к нему. Ежели хоть намёки какие — предайте огню. Пётр сейчас вовсе залютует против вас. Вам наказано безвыездно жить в Петергофе.
— А мне и спокойнее вдали от мужа, — беззаботно отмахнулась Екатерина.
— Как говорят у нас на Украине, лыха не страшись, а и не приманивай, всё хуже, чем кажется. — Разумовский оставался серьёзным и шутливого тона Екатерины не принял. — Я в Петергофе гвардейский наряд удвоил.
— Почто такая забота, граф?
— Только из любви к вам, красавица наша да разумница. — Он отвесил поклон, явно иронизируя.
— Полно комплименты метать.
— А вы подумайте, кого ж нам и любить, — не дай бог, помрёт матушка Елизавета да взойдёт на престол Петруша. На кого надеяться — на Лизку Воронцову, на голштинцев, что мухами облепили наследника?.. Только вы да Павлуша. Так что мы вашу руку держим, наисветлейшая.
— Меня всё это не заботит, — снова отмахнулась Екатерина.
— Извините, мадам, но вы пленница истории, мы на вас рассчитываем — и я, и Бестужев, и Панин, о, бачьте, яки разны кони в одной упряжке. — Разумовский, чтобы снять перегородку, непрерывно воздвигаемую Екатериной, перешёл на украинский говор, прикинулся этаким простачком, который сболтнул — и не более того.
Екатерина, вслушавшись, подняла руку.
— Собачки кричат, охота подъезжает... Я всё поняла, граф.
Разумовский откланялся, но прежде чем сесть в коляску, спросил, лукаво улыбаясь (О, этот ус и хитрый хохлацкий глаз):
— А що це вы, господынька наша, всё по малой дичи поюете? Не пора ли на его высокость ведьмедя?
Она ответила, сияя голубизной прохладных глаз:
— Так он ещё жиру не нагулял.
— А як нагуляе да великостью стане, то не визьмёшь.
— Это с вашими-то орлами да орлятами?
— Будь по-вашему: як заляжет в берлогу, кликнем клич — и в рогатины. Вы пойдёте с нами?
— Как приспеет пора, дайте знать. — Она вздыбила коня.
Разумовский прыгнул в коляску, взмахнул кнутом, лихо присвистнул, и конь взял с места шибкой рысью. Совсем рядом настигая, катился собачий брёх.
По свидетельству «источников», Екатерина была большая мастерица недомолвок и намёков, умела блюсти дистанцию, оставаясь вне опасной зоны. На её совести немало смертей, но нет ни одной улики.
8
Лунный свет скользил по гостиной. Лизка лежала в объятиях Петра. Он горячо шептал:
— О, Лизхен, моя Лизхен! Я познал наконец блаженство любви.
— Питер, ты усерден, но слишком тороплив. Я... мне надо ехать...
— Побудь ещё!
— К утру мне надо быть в столице.
— Не уезжай!
— Я рада бы, но не могу... Мне стыдно домашних, приличия... Мы столько лет вместе, а ни муж, ни жена. Настанет час, что я отвечу Всевышнему?
— Лизхен, ещё немного, совсем немного ждать. Дни тётушки сочтены, и как только... — Пётр умолк, словно бы запнулся.
— Что, радость моя, что? — настаивала Лизка.
— Я говорил уже: Катьку в монастырь, а мы... — Он снова помедлил.
— Что, Питер, что, любимый?
— Мы обвенчаемся!
— Ты делаешь мне предложение?
— Слово будущего императора!
— Любимый мой!
— О, Лизхен!..
А она между тем завязывала бантики, шнурочки, тесёмочки, оправляла фижмы.
— Питер, уже ночь, дай в сопровождение охрану.
Оторвавшись от Лизхен, Пётр позвал:
— Герр Дитрих!
— Яволь!
— Проводите мадам до места, кое будет указано.
Долговязый Дитрих козырнул:
— Яволь, экселенц!
Лизка выскользнула из гостиной. Пётр взял скрипку, подошёл к залитому лунным светом окну и заиграл нечто радостно-возвышенное.