— Они не хотят меня слушать?
Бергер замялся, не найдясь с ответом, но его выручил Потёмкин:
— Они не понимают по-немецки, — сообщил он принцу Георгу на немецком, естественно, языке.
— Не понимают по-немецки? Боже, какие варвары! А вы?
— Как видите.
— О, карашо! — обрадовался принц и продолжил по-немецки: — Тогда переводите.
— Рад услужить. — Потёмкин резко опустил лобастую голову, коснувшись подбородком груди, что означало, вероятно, поклон. — Солдаты, его императорское высочество изволило принять командование, чтобы прикрутить вам, собачьим детям, хвосты. — Потёмкинский перевод не был примитивным подстрочником, скорее он был художественным, вернее, насыщен художествами. — И чтоб вы знали, сукины сыны, что он не потерпит никакого свинства и_некультурности. — Потёмкин оглянулся на принца, приглашая к дальнейшему разговору и повторяя принцевы слова в собственной интерпретации: — И ещё его высочество сказывают умильно, что вы, недоноски, хотя и дворянского звания, должны блюсти дисциплину, дисциплину и ещё раз дисциплину, а экзерцициям, пардон, занятиям, быть теперь каждый день, а не как бог на душу положит. А ежели кому это будет не по нраву, то ему вправят мозги через задницу — шпицрутены, шпицрутены и ещё раз шпицрутены. Вам понятно?
— Куда ясней!
— Яволь, экселенц!
— Штаны сейчас снимать или погодя?
Увидев повеселевшие лица, принц обратился к Потёмкину:
— Превосходно! Вы, вероятно, хороший переводчик, они радуются, что в армии будет порядок.
Потёмкин бесстрастным голосом «переводил»:
— Его высочество считает, что я намного умнее вас, скоты... А также, видя ваше ликование насчёт шпицрутенов, предлагает желающим получить их сейчас же.
Главнокомандующий остановил поток красноречия:
— Это я вам говорю, а не им. Герр?..
— Потёмкин, ваша светлость.
— По-тём-кинд? Так это вас рекомендовал ко мне ординарцем граф Разумовский? Я хочу иметь от всех родов войск, вы будете от кавалерии.
— От конной гвардии, экселенц.
Принц поморщился:
— Кавалерия, конная гвардия — всё равно. Я ликвидирую вашу янычарскую гвардию, все пойдёте в линейные полки.
— Вашу гвардию, подзаборники, его светлость ликвидирует, разгонит к чертям собачьим.
— Это я сказал конфиденциально, прошу не переводить.
— Яволь, экселенц. Перевёл конфиденциально.
— Завтра поутру прибыть на мою штаб-квартиру для прохождения службы. Денщика возьмите из своих солдат. Куда прибыть, знаете? Яволь.
— К чёрту в зубы. — Гвардейцы засмеялись.
— Что? — насторожился принц.
— Они рады, что мне оказана такая честь.
Принц, козырнув, повернул на выход.
Бергер мимоходом бросил:
— Вы будете очень полезны принцу...
— Рад стараться.
Первым поздравил Потёмкина Гехт:
— Ты счастливый, сучкин сын. Я бы из тебя пыль выбить.
— Не горюй, Иван Иванович, за мной не пропадёт. Может, нынче вечером и запылим, а, гвардионы?
2
Кончилась обедня — в ту пору служили по четыре-пять часов. На паперти небольшой, но ухоженной церквушки толклись нищие. Пели, канючили без надежды на удачу, молча ждали случайной подачки. Жёлтый свет масляных фонарей скудно освещал рванину одёжек, согбенные фигуры, уродливые и просто измождённые лица. По толпе пронёсся шорох, пение и вопли стали громче, все потянулись к двери. Выкатился ражий мужик, наверно, церковный староста, и принялся расталкивать нищих. В дверях показалась благодетельница — Мавра Шувалова, одетая в богатую шубу, повязанная чёрным платком. Нищие засуетились ещё больше, поднялся вовсе истошный ор, но Мавра перекрыла его своим голосом:
— Кыш, убогие! Не знаете, што ль, всех не оделить. Отворите дорогу!
То, что пытался сделать староста, сталось само собой — нищие сделали проход. Шувалова вытащила из ташки, висевшей на перевязи, горсточку медных монет и стала подавать налево-направо.
— Спасибо, спасибо...
— Бог спасёт, Бог спасёт...
Но у самых ворот опять образовалась давка, староста безуспешно пытался оттащить упрямо рвавшихся к заветной сумке.
— А ну расступись, рвань убогая! Расступись! — Подошедший офицер пошёл лупить шпагой всех, кто попадал под руку. — Я помогу вам, тётенька... Здравствуйте.