Офицер бережно взял осаждаемую благодетельницу под локоток. Она глянула на него бесстрастно:
— А, это ты, Васенька...
— Я, тётенька, я. Позвольте до кареты проводить.
— Откуль взялся?
— Честь имею быть на войне. Нынче прибыл по служебной надобности.
Мавра быстрым, оценивающим взглядом пробежала по шляпе, воротнику, плащу, небритому лицу Мировича.
— Видать, не много чести-то приобрёл, ишь истасканный, словно пёс бездомный.
— Дак там, тётенька...
— Знаю, что там, кабы воевали, а то лынды били, покуль вас Елизавета — вечная ей память! — не пришпарила. Чего ждал меня-то?
— Я, тётенька, случаем.
— Не ври. Чего надо?
Они были уже возле кареты, лакей распахнул дверцу.
— Оно, тётенька, как вы при дворе, мне помочь требуется насчёт возврата дедова имения...
— Зря ноги студил, — оборвала его Мавра. — Кончилась шуваловская сила при дворе. Как одержали вы знатные победы над немцем, он и оседлал Россию. Облепили царя, что пиявки, не подступиться.
— Что же мне делать, тётенька? Обнищал совсем... А я ведь виды имел сочетаться, так сказать, с Поликсеной Ивановной...
— Какой с тебя жених, не лучше убогих энтих. На-ко вот от щедрот моих. — Она сунула в горсть Мировичу золотой.
— А Поликсена Ивановна, тётенька, где пребывают?
Мавра уже было поднялась на подножку кареты, но, ещё раз оглядев Мировича, не без колебаний сказала:
— Она при деле, барышня самостоятельная, служит в Шлиссельбурге у князя Чурмантеева. Детей смотрит. Ты поезжай да скажи, что от меня послан, пусть, мол, подумает. Ежели скажет что, сам смекай. Большой шанс иметь можешь...
Мавра поднялась в карету, лакей хлопнул дверцей, вскочил на запятки, и только снежная пыль завилась вслед карете. Мирович, ещё хотевший спросить Мавру насчёт «шанса», потянулся было вслед. Резкий окрик «пади!» словно бы отбросил его в сторону. Мимо промчались санки, набитые орущей и гогочущей молодёжью в офицерском, за ними другие.
— Гвардионы гуляют, — завистливо произнёс малый в поддёвке и с узлом в руках. — Небось к Дрезденше пить да картежить. Вот жизня!
Мирович разжал ладонь, в которой светился золотой, подаренный Маврой, и решительно направился в ту сторону, куда умчались сани.
Лицо Мировича было напряжённое. Он не смотрел в карты, а уставился в глаза Гришки Орлова, а тот, как всегда, был весел, беспечен. Но Мирович что-то уловил в его взгляде и сказал:
— Мне хватит.
Орлов озадаченно крутнул головой и бросил карты на стол, тут же смел их и взял новую колоду, выбросил на стол два золотых.
— Твоя взяла. Мечем?
Мирович молча кивнул. Орлов, сдав по одной карте, кинул вторую партнёру. Мирович, едва глянув, сказал:
— Себе... ещё...
— Завтра. Мне хватит, — ответил Орлов.
— Нет, мало. — Мирович открыл свои карты.
— Ты заговорённый, что ли?
Собравшиеся вокруг стола зеваки, сочувствующие, игроки и проигравшиеся, возбуждённо загалдели.
— Иду ва-банк, — тихо, но категорично сказал Мирович.
— А ежели... чем расплатишься?
Мирович снял с шеи нательный крест, бросил его к кучке монет и драгоценных каменьев.
— Отдамся навеки в руки твои.
— В крепость, значит, в неволю? Такого не игрывали. — Орлов изумлённо вытаращился: сдурел, что ли, этот армейский подпоручик?
Мирович упрямо молчал, не отводя глаз.
Над столом была гробовая тишина. По щеке Мировича сбегала струйка пота, но глаза были безмятежны.
— Давай!
Карта...
— Ещё!
Карта...
— Ещё... Тшш... Снизу!
Карта...
Мирович собрал карты в горсть и сказал:
— Себе.
Орлов, торопясь, выбросил одну, вторую карту и с силой швырнул колоду о пол. Мирович собрал выигрыш, сунул в карман и крикнул:
— Шампанского!
В простенке меж окнами сидели за шахматной доской Потёмкин и Тимоха. Услышав взрыв восторга у карточного стола, Потёмкин сказал:
— А не просадит Гришка всю казну артиллерийскую?
— Пожалуй. С той самой поры, как стал он казначеем в цалмейстерском ведомстве, деньги только и возят из подвалов.
— Зато и гвардия ожила. Два года жалованья не платили, а тут сразу всё, и с наградными. Завтра Леоныча пришлю, пусть ещё подкинет. Фураж вздорожал, да и Пасха не за горами.
Орлов и Мирович, присев на диванчик, тянули шампанское. Перед ними стоял лакей, держа поднос — в основном уже пустая посуда. Мирович поднялся и небрежным жестом стряхнул лакею пару золотых. Был он хмелен. Сделав ручкой Орлову, пробормотал: