Почему-то с печалью вспомнил свое детство. И взаправду, детям дворян достается немного родительской ласки. Неприличной считается в обществе забота о детях в ущерб светским развлечениям. Вот и растят детей няньки, кормилицы да гувернеры. Наверное, права Алена – родители должны заботиться о потомстве своем. А после подумал, что Алена будет отличной матерью.
Июнь году 1812. Дня 13.
Сегодняшняя ночь была совершенно безумною! Алена наконец-то призналась мне в любви! На мой вопрос «ты любишь меня?» она ответила «да». Что сталось со мню от этого слова! Я не выпускал любимую из объятий до самого рассвета, позволяя себе самые страстные, самые дерзкие ласки, доводя ее до изнеможения, забирая в поцелуях каждый стон. Мне хотелось выпить ее до дна, она должна принадлежать мне до капельки – до последнего вздоха. И страсть моя не только не успокаивалась, а все более разгоралась, угрожая спалить нас без остатка. Очнулся я, поняв, что Алена не отвечает более на ласки мои, и виновато посмотрел на нее, надеясь, что она не сердится на мою несдержанность. Алена была совершенно обессилена, но глаза ее были полны того теплого света, что появляется, когда женщина счастлива. И я уверился – теперь она полностью моя!
Июнь году 1812. Дня 16.
Эта ночь перевернула мою жизнь и изменила ее окончательно. Алена была какой-то тихою и задумчивой, а когда я стал допытываться о причинах ее печали, не глядя на меня ответила:
- Тяжела я, барин, дите у меня будет. Ни о чем тебя не прошу, только не продавай меня и замуж не заставляй идти. А дите со мною останется – не побеспокою боле.
Пока она говорила, сердце мое наполнялось великою радостью! Даже получив признание Алены, я ощущал в сердце маленькую пустоту, которую теперь заполнила весть о ребенке. Дитя! Мое и Алены! Вот чего мне не хватало для полного блаженства. Новой жизни, продолжения старинного рода моего. Решение пришло сразу. Обняв Алену, я сказал:
- Продавать тебя вовсе не собираюсь, а замуж пойдешь обязательно, – и заговорщицки добавил: – за меня.
Алена вскинула печальные глаза и прошептала:
- Не шути так, барин. Мне и без того не сладко.
Прижимая ее к себе еще крепче, я ответил:
- А я и не шучу, Аленушка. Как же я могу расстаться с тобою! И не зови меня больше барином – я твой нареченный, а скоро стану мужем. Привыкай звать по имени. Скажи – Николя.
Пока я говорил, лицо Алены менялось на глазах, печаль и горесть исчезли, а взгляд засветился надеждой и радостию. Взяв ее руки в свои, я рассказал о планах на наше будущее. Я твердо решил подать в отставку, уехав за границу – обвенчаться с Аленою, и остаться там для проживания. Опустив голову, Алена спросила:
- Неужто для венчания уехать надобно?
Погладив ее по голове, я сказал:
- Послушай меня, Аленушка. Если бы речь шла только о нас, я бы никуда не поехал. Но у нас появится ребенок, Бог даст – родятся еще. Они должны быть приняты в обществе, должны будут составить себе хорошие партии, поэтому я хочу уехать за границу, где никому не будет дела до твоего происхождения. Ты же разумна, и сама это понимаешь.
Алена, вздохнув, тихо спросила:
- Надолго ль на чужбину, Коленька?
Притянув ее к себе, я ответил:
- Не знаю, милая. Как жизнь распорядится.
В эти минуты не мог я ей сказать, что уедем мы надолго, до тех пор, пока не придет время вывозить наших детей в свет и когда за давностию времени никто не вспомнит в госпоже Асмоловой бывшую крепостную. А, может быть, и не вернемся никогда. Но это не важно. Главное – мы навсегда будем вместе. Ночью, крепко прижимая к себе Алену, скоро уже Елену Кондратьевну Асмолову, размышлял я только об одном: куда нам податься? Война полыхала по всей Европе, и самым надежным уголком казался мне туманный Альбион. Туда мы и уедем, как только я получу отставку.
Утром мы немного постояли возле сторожки, знавшей сладкие и грешные свидания наши. Скоро все у нас будет чинно и благопристойно, как положено супругам, но право жаль того, что здесь было между нами. Бог ведает – увидим ли мы эти места вновь.
Дома я немедля написал рапорт об отставке и выписал вольные Алене и ее отцу. Слуга, ездивший в уезд отправить конверт с рапортом и заверить вольные, привез мне письмо, в котором сообщалось, что мне даровано прощение - я могу вернуться в Петербург. Усмехнулся: «Поздно, Государь. Я более не служу и скоро покину пределы империи».
На этом записи в дневнике обрывались, дальше шли чистые листы.