От его уничижительных слов у меня закружилась голова. Он был прав, он действительно зарабатывал больше. Но «копейки»? Моя зарплата врача – это ничто?
Он говорил так легко, так презрительно, что на мгновение я почти усомнилась в собственной значимости. Может, я действительно живу в выдуманном мире, где моя работа что-то значит? Я оперлась о столешницу, чувствуя, как пол уходит из-под ног.
— Ты закончил? — спросила я, с трудом фокусируя на нем взгляд.
Он усмехнулся, будто почувствовав мою слабость.
— Хорошо. Я уйду. Как ты и просишь. Дам тебе время остыть и подумать над своим отвратительным поведением. Видимо, ты со своей работой совсем с катушек съехала, доктор Артемьева. Посиди, подумай. Может, дойдет, что нельзя так с мужем обращаться.
Он развернулся и вышел из кухни, не хлопнув дверью, а закрыв ее медленно, с достоинством хозяина положения, который лишь временно уступает капризам неразумной женщины.
Я осталась одна. Оскорбленная, униженная, раздавленная. Я сползла по кухонному шкафу на пол. Он оставил за собой право вернуться в любой момент, повесив всю вину, всю грязь за произошедшее на меня. И от этого осознания было невыносимо тошно. Я смотрела на свои руки – они мелко дрожали. В горле стоял тугой, сухой ком. Слезы не шли. Видимо у моего растоптанного сердца просто не осталось на них сил.
Из коридора донесся демонстративный грохот: он с силой хлопнул дверцей шкафа, потом еще раз. Я сидела, не шевелясь, и каждый звук отдавался во мне глухим ударом. Это была не сборка вещей. Это был спектакль.
Спектакль, в котором он был оскорбленным мужчиной, а я – виновницей его страданий. Я слышала, как он бросает что-то на пол, как звякнули ключи, как он что-то недовольно пробурчал себе под нос. Каждый звук был рассчитан на то, чтобы я его услышала, чтобы я поняла, как сильно его «обидела».
Поразительно. Как ему это всегда удается? Даже сейчас, пойманный на лжи, он умудрился перевернуть все так, будто обиженная сторона – это он, а я – виноватая истеричка.
Через несколько минут он снова заглянул на кухню. На губах его играла издевательская ухмылка.
— Я поживу пару дней у друга. Когда перестанешь истерить и будешь готова к нормальному, взрослому разговору – позвонишь.
Глава 5
Я не знаю, сколько я так просидела на холодном линолеуме, вжавшись спиной в дверцу кухонного шкафа. Минуту? Десять? Час?
Время потеряло свой привычный ход, сжавшись в один бесконечный миг оглушающей, вязкой тишины. Единственным звуком, который я слышала, был неровный, частый стук моего собственного сердца.
Я, как врач, знала, что это — тахикардия, банальная реакция на стресс. Вот только от этого профессионального понимания было ничуть не легче. Я закрыла глаза, и перед внутренним взором снова и снова прокручивалась последняя сцена: его издевательская ухмылка, его слова, полные яда и пренебрежения.
Наконец, затекшие ноги и пронизывающий холод заставили меня пошевелиться. Каждый сустав отзывался тупой болью, словно мне было не тридцать с небольшим, а все восемьдесят. Я с трудом поднялась, опираясь на столешницу. Руки все еще дрожали. Взгляд упал на так и не выпитый чай. Коричневая лужица на белом дереве. Уродливое, неаккуратное пятно.
Я взяла тряпку и принялась методично, с каким-то отчаянным ожесточением стирать следы моего несостоявшегося вечера. Я терла так, будто пыталась содрать верхний слой столешницы. Словно если я уберу это пятно, то смогу стереть и последние пару часов, вырвать их из своей жизни, из своей памяти. Но пятно исчезло, а боль – нет. Она лишь стала острее.
Я медленно побрела по квартире, которая вдруг стала чужой. Огромной, гулкой и враждебной. Наша гостиная. Диван, на котором мы смотрели фильмы по выходным, теперь казался громоздким и пустым. Я помнила, как мы спорили, какого он должен быть цвета, как смеялись, когда не смогли затащить его в дверной проем. Теперь эти воспоминания причиняли почти физическую боль. Кресло, в котором он любил читать, выглядело сиротливо. На подлокотнике осталась лежать его книга, которую он так и не дочитал..
Я зашла в нашу спальню. Наша общая спальня. Распахнутые дверцы шкафа, зияющие пустыми полками на его стороне. Смятая постель, которая теперь казалась необъятной, холодной. На тумбочке рядом с его стороной кровати – пусто.
Пусто, за исключением одной-единственной вещи. Он не забрал фоторамку, где мы улыбались на фоне моря в наш медовый месяц. Этот снимок был моим самым любимым, но сейчас при одном взгляде на него становилось еще больнее.