В дверь позвонили.
— Шегаевы! — сказал Бронников, поднимаясь. — Садимся!
Однако Наталья Владимировна направилась прямиком на кухню «к девочкам» — пощебетать под предлогом резки и раскладывания курника; к мужчинам присоединился только Игорь Иванович — церемонно пожал всем руки, сел, не отказался от коньяку, а возле рюмки положил свою почернелую трубку, в которой последние пятнадцать лет не было ни крошки табака.
Запнувшись было, разговор выправился и пошел дальше: успели сойтись на том, что интеллигенция, к рядам которой несомненно относятся философы, не может принять навязываемые ей формулы и догмы официальной идеологии; но принимать их все же приходится (поскольку в противном случае субъект не может быть не только философом, но даже и человеком умственного труда); для того же, чтобы примирить желание и необходимость, выдумываются такие финты, как диалектическая логика, которая в итоге предписывает субъекту не столько как он должен мыслить, сколько что он должен мыслить…
— Ну да, — согласился Юрец. — И правильно. В конце концов, свобода есть осознанная необходимость, а не, скажем, хрен собачий. Если ты являешься диалектическим философом, то имеешь полное право воспринимать покорность идеологии как результат своего свободного философского творчества.
— Или даже обязан, — вставил Бронников.
— Соблазн велик, — вздохнул Шегаев.
— Вот: соблазн! — подхватил Юрец. — Истинный соблазн: дьявольский! Вот мы живем тут и сейчас, и нам говорят, что наступили чудные времена: почем зря не убивают, массово не расстреливают, и в целом жизнь прекрасна… Но смотри: в поисках хоть какого-нибудь оправдания своей прекрасной жизни люди готовы узлом завязаться! наизнанку вывернуться! И вовсе не последние люди — мудрецы! умники!.. Это каким же должно быть давление на человека, чтобы он сам рвался свои мозги свихнуть?!
Тут заглянула Кира, увидела бутылку, рюмки, возмутилась, что они бессовестно пьянствуют, в то время как закабаленные женщины вечно бьются у корыта; ну и, конечно, не дали договорить: сели, разлили, загомонили… Закрутился Новый год, завертелся!
— Признавайтесь, кто что хочет в старом году оставить? — спросила Наталья Владимировна, пригубив рюмку. Она была в глухом черном платье с кружевами, рукава с кружевными же фонарями, пышные седые волосы с фиолетовым отливом подчеркивали свежий румянец. — Кто напроказничал?
— Леша, например, хочет не хочет, а беззаботное детство оставляет, — вздохнула Кира. — Осенью в третий класс…
— Эх, мама! — горестно воскликнул Алексей. — Аттестат-то дают в восьмом!
Игорь Иванович усмехнулся и потрепал его по вихрам.
— Не печалься. Оглянуться не успеешь, как и аттестат получишь.
— Я бы много чего пооставлял, — сообщил Юрец. — Как там? И горько жалуюсь, и горько слезы лью, но строк печальных не смываю. Хоть и неудачный стишок, а кое-что отражает.
Повисла пауза.
— Что — неудачный стишок? — изумился Бронников, когда к нему вернулся дар речи. — «Когда для смертного умолкнет шумный день…» — неудачный стишок?!
— А разве удачный? — Юрец пожал плечами. — Пафосный, не спорю. Но в целом стихотворение слабое. Вообще, такое чувство, что другой человек писал.
Игорь Иванович заинтересованно хмыкнул. Бронников снова немо разевал рот.
— Вот тебе раз, — усмехнулась Кира. — Покушаешься?
— Мои покушения Александру Сергеевичу не повредят, — сказал Юрец. — Масштаб не тот… Толстой виноват. Рассыпался в горячих похвалах. Близким тыкал: глядите, мол, какая чудная пиеса!
— Мнение авторитетное, — заметил Шегаев, пожав плечами.
— Разве? Старик в поэзии не смыслил ни аза. И в оценках исходил из своих морализаторских настроений. Вот с его легкой руки и пошло: гениально, гениально! А на самом деле — ни черта не гениально. Так себе стишок.
— Нет, подожди! — закричал Бронников. — Ты на чем, собственно говоря, основываешься?!
— А ты обратись к тексту, сам увидишь.
— Что я должен увидеть?! Я наизусть помню!
— Не знаю, что ты помнишь. Если помнишь, то согласись, что стихотворение в целом неудобопроизносимое. Как на телеге по булыганам. В каждой строке огрехи — повторы, столкновения… разве это Пушкин?