— Что я должен увидеть?! Я наизусть помню!
— Не знаю, что ты помнишь. Если помнишь, то согласись, что стихотворение в целом неудобопроизносимое. Как на телеге по булыганам. В каждой строке огрехи — повторы, столкновения… разве это Пушкин?
Уже это «когда для» дорогого стоит. И почему именно «для смертного умолкнет»? А для бессмертного — не умолкнет? Или имеется в виду, что смертный — это кто умрет в будущем? а если уже умер, то к смертным не относится, потому что дважды не умирают? То есть для мертвого день умолк раньше, в момент смерти? Как это понимать? В общем, этот «смертный» совершенно случайно сюда затесался, автор цапнул первое попавшееся слово…
Опять дурное схождение — «И на немые», «и-на-не».
— разве это Пушкин? Тяжело, громоздко! Славная пушкинская легкость — где она?
— Я прежде не обращала внимания, — несмело согласилась Наталья Владимировна. — А ведь на самом деле тяжеловато.
— Только совсем глухой человек может не понимать, что эта тяжесть — художественный прием! — воскликнул Бронников.
— Гера, Юрочка, ну что вы сцепились как не знаю кто, — попыталась вклиниться Кира. — Уймитесь. Новый год все-таки…
— Тяжеловато, потому что человек самое нутро свое перед нами выворачивает! Наизнанку! Тяжеловесность здесь — художественное средство! Он доказывает тебе: нельзя легко говорить о тяжелом!
— Ну да, — поддержал Артем. — Ведь речь-то о серьезном.
— А, скажем, в «Пророке» — не о серьезном? — полыхнул Юрец. — Уж куда серьезней! О призвании поэта! О судьбе! О том, на что жизнь его должна быть положена! Но в «Пророке» каждая строчка звенит! А здесь — язык сломаешь! «Наляжет тень» — это что? Почему не «ляжет тень»? Лишний слог понадобился? А сон — как награда дневных трудов? — это что? Извращенное представление и о трудах, и о сне.
Вяло все, тягостно — и не потому, что автор пишет о тягостном, а потому что тягостно пишет!
— Насчет «Пророка» я бы так не горячился, — заметил Игорь Иванович. — В «Пророке» речь идет о будущем. В «Пророке» герой готовится к свершению. А здесь другое: он уже все свершил. И, похоже, итоги его свершений крайне неутешительны. Так свершил, что глаза б его не глядели…
— Все равно слишком коряво! Да вот хотя бы рассуждение о времени чего стоит: «В то время… влачатся часы!..» Как будто часы — не время! А дальше:
Тут уж не только от Пушкина далеко, но даже и от русского языка далеко! Конечно, автор пытается с помощью инверсии навести тень на плетень… неопытный читатель может проглотить. Но если прямо сказать, так и повторять не захочешь: во мне горят живей угрызения сердечной змеи! Бр-р-р! Угрызения — горят! Горят — живей! Разве это — Пушкин?!
Шегаев усмехался, задумчиво посасывая трубку.
— Да ты просто глух, глух на оба уха! — крикнул Бронников. — Как ты можешь такое говорить!
— И дальше в том же духе!.. А финал и вовсе удивителен! Настоящий Пушкин подобным образом никогда в жизни бы не выразился.
Артем поймал взгляд Лизки — она была в совершенном упоении от разворачивающейся перед глазами ссоры. Алексей, разинув рот в припадке оцепенелого внимания, переводил ошеломленный взгляд с раскрасневшегося папы на Юрца, воинственно топырящего бороду, — и обратно.
— Что за глупость!
Разве это не убедительно?! Разве это не музыка?!
— Не убедительно, а приблизительно! И Лев Николаевич это чувствовал! А иначе с чего бы ему предлагать поправку: не «печальных», а «постыдных»! — гремел в ответ Юрец, так стуча по столу кулаком, что тарелки прыгали (Наталья Владимировна едва успела подхватить начавшую валиться вазу с алыми коробочками физалиса). — Поправка дурацкая, конечно, старичок в стихах не петрил! Да и не понимал, что ничего постыдного автор на чужой суд выносить не будет! Довольно и того, что печальное вынес!.. Однако нутром чуял: что-то здесь не так! А что он чуял? Что не так?
— Вот именно: что не так? — блестя глазами, возбужденно вскрикнула Лизка. — Уж будьте добры, господин Белинский, разъясните! — И, прижав кулак ко рту, сдавленно расхохоталась — должно быть, от своей отчаянной смелости — и спряталась за плечо Артема.