Теоретически, в этих стенах человек имел возможность родиться (на то и существовала родилка, то бишь родильное отделение), а затем прожить долгую жизнь, неустанно страдая всеми мыслимыми недугами, каждый из которых протекал бы под пристальным наблюдением соответствующего специалиста. Достигнув естественного конца, пациент был бы скрупулезно исследован с целью обнаружения патологий, ставших причиной смерти, а затем, проведя ночь-другую на мраморной полке больничного морга, наравне с иными тутошними насельцами вылетел бы в широкую трубу крематория, исправно и неутомимо действующего буквально в нескольких кварталах — на территории Донского кладбища.
Прежде в комплекс услуг входило еще и окормление по христианскому обычаю, а также, не приведи Господи, соборование и отпевание, но больничная церковь как очаг культа давно прекратила свое существование: где прежде храм был, висит табличка: «Памятник архитектуры»…
Пройдя ворота, Артем повернул направо — к приемному отделению.
Справа от навеса над входом в «приемник» у стены теснились свободные подкаты — на них ставили носилки со «Скорых», чтобы не тормошить больного, перекладывая на больничную каталку. Он машинально отметил, что один из пяти калечный, без колеса на ноге. Возить такой по колдобинам дорожек между больничными корпусами всегда неудобно, а подчас и опасно: как-то раз сам вывалил наземь тетку по дороге в травматологию. Слава богу, обошлось без дополнительных увечий, но шуму было — ужас!..
Слева стояла разъездная «Волга»-универсал, в просторечии именуемая «сараем», — белая, с красными крестами на дверях.
Двери на шарнирах распахивались в обе стороны — тяжелые, по краям и снизу обитые металлической полосой. Артем толкнул створку и, шагнув, оказался внутри приемника, первым делом хватив ноздрями его специфического воздуха.
Да-а-а!..
И в будни выдавались дни, когда здесь творилось такое, что у иных с непривычки волосы вставали дыбом.
Духота, хлорка, гулкие звуки в облупленных стенах!.. зычные голоса медсестер!.. стоны, причитания!.. человека три как минимум со зверски свернутыми набок, окровавленными физиономиями… пара-другая в бессознанке… кто-нибудь непременно с открытым переломом… там, глядишь, лужа мочи, тут — крови… охи, ахи… иной уж наладился помирать прямо на каталке — суета возле него, мельтешение!..
То и дело крик, разборки со «Скорой» — или бомжа привезли такого, что вообще от него не продохнуть, или диспетчер дал наряд с, положим, переломом челюсти, а тут, оказывается, в челюстно-лицевом уже друг на друге лежат, и дежурный врач (сегодня, должно быть, Колесников, он мужик резкий, никому спуску не дает) со «скорым» врачом из-за этого орут друг на друга как бешеные…
А вдобавок ко всему еще и дым — врачи курили как один и, даже разглядывая ленты кардиограмм у каталок со стонущими или мертвенно-бездвижными людьми, не расставались с дотлевающими окурками.
Следовало ожидать, что нынче, на исходе новогодней ночи, обильно орошаемой как «Советским шампанским», так и иными напитками, в приемнике развернул все свои чудные прелести полномасшабный филиал ада. Или уж как минимум чистилища…
Однако даже травматологических, всегда группировавшихся у рентгеновского кабинета, нынче было всего человек семь. Прочие — числом до двадцати, не более, посиживали на лавках, полеживали на каталках. У одной каталки (точнее, у носилок на подкате: стало быть, экстренно пациент прибыл, по «Скорой»), толковали между собой две врачихи из гинекологии. То есть, короче говоря, все довольно тихо и мирно. Если не считать того, что откуда-то сильно несло дерьмом.
— Здоров, — бросил Артем. — Раненько ты… Закурить есть? Все киоски, блин, обежал — шаром покати!..
Павел, уже облаченный в халат и стоявший у шкафа, куда складывали гражданское, кивнул, протягивая пачку.
Закурив, Артем несколько раз затянулся, потом спросил, выдыхая отработанный дым:
— Я думал — битком народу. А тут всего полторы калеки… Это что же выходит: плевала советская публика на всенародное торжество?
— Хрен его знает, — безразлично сказал Павел. — Может, на каких еще анестезия действует… Погоди, скоро подтянутся.
— Обнадежил… А откуда вонища?
Павел молча пожал плечами, но затем все же ответил по существу:
— Не знаешь? Обосрался кто-то.
Артем хохотнул и хотел сам сказать что-нибудь такое же потешное — например, «Ну спасибо, разъяснил! А я думал!..». И самым смешным должно было оказаться именно это — что он якобы думал. Но ничего смешного из того, что можно на этот счет думать, на язык в ту секунду не навернулось. В общем, только хмыкнул и стал быстро расстегивать куртку.