Стрелки разошлись на сто двадцать градусов — малая на восьми, большая на двенадцати, и это значило, что дежурство началось. Прежняя смена минут двадцать как смылась — так заведено, с половины восьмого можно собираться, а коли собрался, то и улепетывай. Но санитар по психосоматическому изолятору (на местном языке — доктор-похметолог) уходит не раньше восьми, поскольку обязан передать сменщику ключи от «пьяной комнаты».
— Что там? — поинтересовался Артем, принимая связку.
Марат беззаботно махнул рукой.
— Один еще с вечера вальтов погнал, так его кольнули капитально. Теперь тишина. Дрыхнут.
— Четверо?
— Трое.
— Во как, — Артем хмыкнул. — И тут недобор.
— Сам удивляюсь.
— Пойду взгляну.
— Взгляни, — кивнул Марат, надевая кепку. — Удачи.
Артем отпер дверь «пьяной комнаты».
Окон здесь не было, зато под потолком вертелся, негромко скрежеща, зарешеченный вентилятор. Почти все пространство занимали четыре пары стальных нар, крепко привинченных к бетонному полу. Заднюю половину унылого помещения от передней отделяла несплошная перегородка из стеклянных блочков на цементе. На некрашеных стенах кое-где виднелись рисунки, не представлявшие, на взгляд Артема, художественной ценности — так, похабщина какая-то. В свете потолочной лампы, тускло глядевшей из стального намордника, накрытые серо-голубыми байковыми одеяльцами фигуры были неразличимо-похожи.
Он с легким сердцем запер дверь и пошел к Большой Клаве — старшей медсестре, попутно кивая, коли попадались, врачам и санитарам. Кивнул и Касьяну — тот, как обычно, сидел на подоконнике справа от двери в лабораторию, одной рукой держа какую-то растрепанную книжицу, другой в тяжелой утренней задумчивости почесывая седую бороду.
Завидев Артема, Касьян ответно кивнул, сощурил левый глаз и сказал не то с издевкой, не то и впрямь озабоченно:
— Что-то ты, светлейший, нынче темноват!
Касьян читал только Библию и еще подчас кое-что из божественного, но не гнушался рассуждений об астральных телах и исследованиях ауры. В приемник он являлся часов в девять вечера (впрочем, зимой мог и раньше завалиться, а по летней поре вообще не прийти), проводил ночь то подремывая, то окормляя интересующихся рассуждениями о духовном и загадочном, утром покидал сие утлое пристанище. Артем иногда думал — может, и в самом деле уходит в астрал, чтобы попусту днем не маячить?
— Сосет тебя кто-то, сосет! — возгласил Касьян, воздымая длань.
— Может, и сосет, — легко согласился Артем. — А сам ты что такой зеленый?
Касьян печально осенил себя крестом и ответил:
— Каков змий, таков и след его поганый.
— Поправишься, — утешил Артем. — Праздник все-таки… Ладно, пойду, дел полно.
Утром и впрямь забот полон рот. Прежняя смена за сутки умаялась, к рассвету шевелиться и вовсе перестает, ни сил у нее, ни желания. Поэтому больные, поступившие с середины ночи, как правило, дожидаются развозки, пока свежие санитары не явятся. Ну разве что самых острых растащат по отделениям, под надзор дежурных врачей, чтоб своей головной боли меньше было, а так — ни-ни.
Вот на свежую вахту сразу все и наваливается.
К половине одиннадцатого они с Калачарой сделали четыре рейса.
Была у водителя Калачева и еще одна кликуха — Сколь. Потому что первым словом, которое он произносил в ответ на любую просьбу, независимо от того, кто обращался — хоть врач, хоть безутешный родственник, хоть свой брат-санитар, было именно это:
— Володь, подбрось до метро, все равно по дороге…
— Сколь?
Работы своей Калачара не ценил. Да и вообще маленько заносился — он, мол, прежде начальников возил на черных «Волгах», это тюрьма проклятая ему жизнь испортила, ну да ничего, дайте срок — подымется!.. Больница — не тюрьма, но и здесь он трудился в режиме «год за двадцать» — то есть тянул годичный исправительный срок с вычитанием двадцати процентов зарплаты в пользу государства. Было не совсем понятно, что ж он, если тюрьму не жалует и так горько о ней сожалеет, опять по пьянке сел на принудработы? Так или иначе, оставалось Калачаре месяца два или три, и он каждый день всех вокруг оповещал, что и дня лишнего тут, на сиротском коште, не проведет.
Между тем, четыре рейса — не четыре папироски выкурить. И не четыре раза плюнуть.
Все это время Калачара-Сколь сидел за рулем, пристально глядя в лобовое стекло и по мере надобности, то есть довольно редко, производя движения, необходимые для трогания, кратковременной езды и остановки своего долбаного «сарая».