— Чист, — повторил Артем со вздохом.
— А на Лизке женился? — хитро щурясь, спросил Кириллов, ожидая, должно быть, получить в ответ какую-нибудь невнятицу.
— Сегодня, — ответил Артем. — Сейчас в ЗАГС поедем.
— Да ты что?! — изумился Кириллов. — Молодцом! Ну поздравляю! Лизка хорошая у тебя, чего ты! Все путем будет! Глядишь, детишки пойдут!
Артем хмыкнул.
— Пошли уже. Потому и женимся.
Кира пришла чуть раньше и стояла у подъезда, дожидаясь назначенного времени. Опаздывать нельзя — дело заведено строго-настрого, опоздаешь — так и дверь не откроют из опасения, что нагрянул кого не ждали. А если раньше пришел — тоже не ломись, постой внизу. Потому что, во-первых, должно остаться в жизни отца Глеба хоть немного своего личного, собственного, ни с кем не разделенного времени. А во-вторых, будет возможность убедиться, что за тобой никто ненужный не приплелся.
Отец Глеб жестко требовал соблюдения конспирации: был уверен, что если комитетчики прознают о существовании его потаенного храма, беды не миновать: сам он ничего не боялся, даже, пожалуй, рад был бы пострадать за веру; но завещано ему было не о радостях своих помышлять, а беречь храм.
Однажды обмолвилась, что, случайно заглянув в церковь Николы в Кузнецах, хотела подойти к тамошнему священнику — исповедаться, получить благословение, — да так и не решилась к чужому.
Глаза бесстрашного отца Глеба сделались испуганными.
— Что вы, Кира! — даже замахал руками. — Что вы, матушка! Да разве можно?! Тут же вычислят! Не успеете оглянуться, а уж и до дома проводили, адрес узнали! А то и просто паспорт спросят, у них наглости хватит! И что потом?
Она в ту пору удивилась — как же так? Четыре года на передовой, вся грудь в крестах… и вот на тебе. Потом поняла: боится, что, потянувшись за ней, этот мерзкий, аки диаволов, хвост достигнет и его… а достигнув, порушит храм! Им созданный храм — почти невидимый…
Ей всегда казалось, что их конспирация смехотворна: наверняка в «конторе» знают, а не трогают лишь по каким-то своим, не имеющим отношения к сути дела причинам; противно представить, как они там посмеиваются: опять, дескать, у этого так называемого отца Глеба сходка! Нехорошая квартирка — самый что ни на есть молельный дом!.. Ишь, гляди-ка, слетаются — ну чисто мухи на сахар. Давайте, слетайтесь, голосите, пока время дадено… Как пройдет то время, как начальству запонадобится новое дельце, тут мы вас чохом на ваших сластях и прихлопнем: главаря-молельщика под высокий монастырь, а мелкую шушеру по-всякому: кого с работы погнать, кого на крепкое подозрение.
Впрочем, может, и не так. Может, и впрямь не знают. Ах, как хорошо бы!.. сразу чувствуешь себя иначе: неподнадзорна! запутала следы — и выскользнула!..
Вспомнилось, как в позапрошлом году, еще до «Кащенки» и Монастыревки (у всех жизнь тогда поделилась на до и после Олимпиады, а у нее иначе; впрочем, хронологически ее деление почти совпадало с общепринятым), весной, она стояла так же, дожидаясь положенного времени. Докурив, бросила окурок в железную мусорницу на краю тротуара. Достала из сумочки склянку зубного эликсира, попрыскала на язык, сморщилась, подумав, что зря, отец Глеб все равно учует.
Повернулась, чтобы шагнуть к двери, — но помедлила, увидев шедшего к подъезду человека, сделала вид, что снова что-то ищет в сумке.
Высокий, статный молодой мужчина. Лет тридцати. Или чуть меньше.
Лицо широкое, простое, волосы коротко стриженные, светлые. Парень как парень. Даже симпатичный — крепкий, должно быть. Сильный.
Окинув ее мгновенным и цепким взглядом (она сразу поняла — совсем не как на женщину посмотрел!), он взялся за ручку двери и, полуоткрыв, оглянулся, чтобы бросить еще один похожий взгляд — уже не на Киру, а просто себе за спину.
Однако за спиной у него никого, кроме Киры, не было.