Но он знал, что в рожу не плюнет и вообще виду не подаст. В конце концов, это его дело. Плюнуть в рожу, а потом прищучит жизнь в очередной раз, и что? К кому?
Он взял со стола стакан — не допил со всеми — и вылил остатки водки в рот.
Водка пахла черт знает чем — эфиром, ацетоном.
Не до амбиций, когда жизнь такая. Не поплюешься. А если уж плеваться, то потом не суйся. Помощи не проси. Вот так. Черт с ним. Все-таки сколько лет дружим. Ладно… Да и с чего он взял вообще, что не отдаст?
— Лексеич-то втихую лупит! — крикнул Зеленый. — Ну-ка, Гога, давай-ка разливай-ка!..
Гога запустил руку в сумку, пошарил, нащупал бутылку, вытащил. Снова запустил руку. Но было уже видно, что без толку — матерчатая сумка безнадежно скукожилась, увяла. Гога, нахмурившись, пьяно скривив губу, шевелил рукой, словно в садке рыбешку ловил.
— Все, — горько сказал он, с растерянностью глядя на Зеленого. — Слышь? Все! Кончилась!
— Разливай, — повторил тот. — Разберемся.
Бронников повернулся к майору, стал говорить ему о людях. Мысль была какая-то очень ясная, но в слова никак не облекалась. Майор по-доброму кивал, и было видно, что он ни черта не понимает. Бронников запнулся, пошевелил пальцами, ища слово. Слова не было.
— Понятно? — спросил он беспомощно.
— Понятно, — кивнул майор. — Это и есть. Вы закусывайте. Колбаска вот, сырок…
— Да нет, ну при чем же тут сырок! — сказал Бронников. — Есть в людях честность или нет?
Иван Захарович, мелко покашливая, стал отвечать что-то, но Бронников уже отвлекся: услышал, о чем идет речь напротив.
— А это уж кому как! — говорил капитан Зеленый Шелепе, со своей обычной полупрезрительной миной слушающему его. — Этот народ не поймешь. Кто отмазывается, а кто сам туда рвется — не удержишь! Всяк по-своему с ума сходит.
Вид у Зеленого был распаренный, благодушный, про схождение с ума говорил он с ясной улыбкой совершенно нормального, но пьяного человека; галстук он снял, рубаху расстегнул; красная шея будто потолстела за то время, что сидели за столом. Лицо капитана налилось пунцовой пышностью, разгладилось, глаза намаслились и смотрели из-под набрякших век уверенно, хмельно.
— Это офицеры… — заметил Шелепа.
— Офицеры! — удивился Зеленый. — Офицеры само собой… Но ведь и мальчишки! Пацаны! Понял? Что офицеры! Офицеры понятно зачем — там и служба скорее идет, и платят больше. Привезти кое-чего — аппаратурку, шмотки…
— Барина помнишь? — встрял Гога. — Шашку с камнями вывез, боевую! Серебряные поводья! Этот еще, как его….
— Да погоди, — сморщился Зеленый. — Это потом все прикрыли. Теперь только магнитофончик разве, системку какую… Вот конторские — те и сейчас по полной прут, это да… Но все равно! Хоть ясно, зачем едут. Но мальчишки! Пацаны! Деньги готовы платить, понял!
— Грызете страну изнутри, — неожиданно мрачно и глухо сказал майор. — Грызуны. Сволочи. Всё готовы продать.
— Что ты, Захарыч, — удивился Зеленый. — Остынь.
— Грызете, — упрямо повторил майор.
Взгляд его затвердел. Бронникова невесть с чего пробрали мурашки. Он немного протрезвел и огляделся.
— Кончай, Захарыч, — лениво сказал Гога, — лучше бы за водкой сбегал.