Шегаев молчал, подыскивая слова.
— Я вас спрашиваю!
— Такое было, да. Но ведь все по-другому. Я ведь не говорил, что участвовал в контрреволюционных сходках. Я говорил, что заходил к Игумнову. Это было. Случалось, к нему кто-то еще одновременно со мной заглядывал. Это тоже было. А никакой контрреволюционной деятельности не было. И я такого не подписывал. И про Крупченкова я не говорил, что знаю о его террористической деятельности. Самого Крупченкова — да, видел пару раз. Он интересный человек, философ. А что Крупченков террорист, так это я от вас узнал. И о деятельности его — тоже от вас.
— Ну вот, опять за рыбу деньги, — вздохнул Чередько, закуривая. — Давайте-ка без уверток. Климчук показал, что Крупченков, находясь в ссылке, разрабатывал планы террористических актов с целью свержения советской власти…
— Послушайте, гражданин следователь. Вы знаете, где Крупченков в ссылке был? В Каргаске! Это полтыщи верст к северу от Томска! Какие планы он в этой глухомани мог разрабатывать? Каргасок! На кого там нападать? На медведей?
Чередько тяжело смотрел на него.
— Видите, как получается, — сказал он, пыхая папиросой. — Чудеса. Как будто не вы у меня, а я у вас на допросе… В общем, мы про это говорить не будем. Только я что-то не пойму. Вы же признали, что в ваших философских обсуждениях часто всплывал разговор о власти. Признавали?
— Признавал, — согласился Шегаев. — Да. Но это был вопрос о власти в его мистическом аспекте.
Чередько весело хмыкнул, будто не веря своим ушам. Хоть Шегаев и не впервые ему это втолковывал.
— Вопрос о власти — это не вопрос о руководстве, не вопрос о начальстве. Это вечный вопрос, вопрос в отношении к вечности, — настаивал Шегаев. — Стремление к свободе изначально присуще человеку. Это его главное устремление. Человек несвободный — это вообще не человек. Он не может стать тем, кем должен быть, не имеет возможности реализовать свое предназначение…
— Красиво поешь, — с усмешкой похвалил следователь.
— Вы обвиняете людей в том, что они хотели бороться с властью, чтобы стать свободными от власти. А на самом деле они всего лишь хотели свободно думать. Иметь свободное мировоззрение. Не зависимое от того, как устроено государство! Поймите, государство — это всего лишь скорлупа. Жесткий каркас, кокон. Но ведь из кокона вылетает бабочка? Так и из кокона государства должна вылететь бабочка свободной личности!.. В чем же их преступление?
— Ну, понеслась душа в рай! Кокон!.. Это все, гражданин Шегаев, пустые рассуждения. А нам дело надо делать, — Чередько похлопал ладонью по листу, — ниточки ваши распутывать.
— Пустые? Что ж у вас все пустое-то? Я по совести говорю.
— По совести? — Чередько подался вперед. — Какая у тебя может быть совесть?
— Да почему же это вдруг у меня не может быть совести?!
— Потому что совесть — это государство! Власть наша справедливая — вот что такое совесть! А кто предал ее — тот изменник! Предатель! И должен нести наказание! Это ясно?!
Эхо звякнуло в голых стенах кабинета.
Шегаев молчал.
— Совесть!.. — осуждающе буркнул Чередько и покачал головой. — Тоже мне — совесть!..
Он постукал вставочкой по чернильнице, размышляя. Окунул перо и занес над бумагой. Поводил — и со вздохом отложил.
— Ну давайте так сделаем, гражданин Шегаев, — мирно предложил он. — Это все писать не будем. Это все интересно, конечно, но уж больно мудрено получится. Придется академиков на консультацию вызывать. — Хмыкнул. — А запишем просто. — Пожевал губами, снова взял перо, примеряясь. — Так запишем: часто поднимался вопрос о власти.
Шегаев молчал.
— А? Поднимался ведь?
— Больно широко звучит…
— Хорошо звучит! Правдиво! — настаивал следователь. — Ты только что сам сказал! Подпишешь?
— Часто поднимался вопрос о власти… — повторил Шегаев, проверяя сказанное на слух. — Хорошо. Это — подпишу.
— Вы знаете, Игорь, я тут одну забавную вещь обнаружил. Где ж это оно у меня?.. ага!..
Игумнов выхватил несколько исчерканных листков.
— Так, знаете, на досуге… развлекался кое-какой аналитикой. Но пришел к довольно неожиданным результатам. Это уже в физическом воплощении. К сожалению, весьма приблизительном.