Но так было недолго. Рабочие стали препятствовать его первопроходничеству, и то один, то другой из них невзначай оказывался впереди:
— Да ладно вам, Игорь Иваныч, не спешите!..
Веселее всех шел и работал Ярослав. Однако на исходе второго дня с ним случился припадок — ни с того ни с сего зашатался, выронил пикетажку и тяжело сел в снег.
— Что с тобой? — подскочил Шегаев. — Сердце?
Взгляд Ярослава был замутнен слезами.
— Я ведь никогда! — хрипло сказал он. — Понимаешь? Я за шесть лет ни единого часа свободным не был!
Он просто опьянел от свободы, как пьянеют люди от свежего воздуха.
И до самого вечера толковал, что, как отмотает срок — а работать учителем ему, конечно же, не позволят, — наймется пикетажником в экспедицию или будет работать у землемеров.
— Ходить! Дороги прокладывать! Визирки!..
Шегаев усмехался, глуша тревогу.
На седьмой день к обеду один из пильщиков закричал:
— Смотрите, смотрите! Вот, видна! Железная дорога!
Шегаев с колотящимся сердцем прошагал к нему. И точно — за редколесьем справа виднелось железнодорожное полотно.
— Туда идти? — спросил Клещев, нетерпеливо переминаясь.
— Куда «туда»?! — одернул его Шегаев. — Так же и идти! Всем оставаться на своих местах! Линию будем выгонять до самых рельсов!
А еще минут через тридцать он вскинул взгляд и ахнул: его линия — взятый им румб ЮВ 29 — уперлась в станционную водокачку!
Обеспокоенный Петрыкин стоял у дверей своей времянки, приложив ладонь ко лбу и с явной тревогой следя за тем, как неведомые зэки валят деревья у самого полотна подчиненного ему участка магистрали.
— Эй, начальник станции! — закричал Шегаев, маша сорванной шапкой. — Здорово! Дорогу тебе привели, начальник! Принимай!
— Ах, это ты! — Петрыкин тоже почему-то сдернул шапку и поспешил навстречу. — Вот дела! А я смотрю, что за люди? Вы что ж, напрямки, что ли?
— Точно сказал — напрямки, — засмеялся Шегаев. — Прямее не бывает.
— А-а-а! Вот оно что! А я-то гляжу!.. — радовался Петрыкин, пожимая ему руку. — Ну молодцы! Этап, стало быть, не встретили?
— Какой этап?
— Женский этап! Вчера утром сгрузили. Доходяги бабоньки… Но они не так пошли-то. Как-то по-старому двинулись, в обход.
И махнул рукой, описывая некую загогулину.
— И очень даже точно вышли, — сказал Ярослав, вписывая в пикетажку последние цифры. — Напрасно вы, Игорь Иванович, беспокоились.
Шегаев хотел ответить — мол, это чистая случайность, а вообще, конечно, вести двадцатипятикилометровую трассу по звуку — явная нелепица, несомненная глупость. Просто чудо, что они почти не уклонились!
Но с души свалился такой камень, так легко сейчас себя чувствовал! — что он только рассмеялся и хлопнул Ярослава по плечу.
Яма
И груз был невелик, и поделили его поровну, и прямая дорога, самими пробитая и утоптанная, должна была легко ложиться под ноги — а чем ближе они оказывались к лагерным заплотам, тем с большей неохотой шагалось.
— Да неужто седьмой день сегодня? Неделя! А кажется — полжизни прошло! Эх, горе мое злосчастье! — все вздыхал Ярослав и твердил свое: — Вот отмотаю что положено, пойду к изыскателям работать!..
В глубоких сумерках вереницей вышли из леса к воротам.
Зона встретила остервенелым лаем, тревожными окликами вышечных часовых.
Выскочили из ворот охранники с собаками, положили бригаду на землю, в грязь.
— Вы что! — хотел было образумить их Шегаев, у самого горла чувствуя смрадное дыхание изнемогающего от злобы пса. — Карпий где? Мы бригада изыскательская!
— Молчи, сука! — и сапогом под ребро.
Но через несколько минут все же построили, пересчитали. Еще раз пересчитали.
Шегаев хмуро смотрел в землю. Когда нормальный развод, когда выводят или в зону ведут человек пятьдесят, понятно, зачем пересчитывать дважды… а то и трижды… а то и еще раз. Ошибается счетчик, корявым пальцем в рукавице тычущий в головы зэков, — тот раз было пятьдесят девять, а теперь — шестьдесят!.. снова перечли — шестьдесят один!.. Это понятно, бывает…
Но когда всего десяток, где ж тут промахиваться?.. Между прочим, он вообще на вольном хождении!.. да с ними не поспоришь.
Но вот загремели запорами, отворили створку ворот, запустили в предзонник. Здесь, как положено, обшмонали каждого — да как-то с вывертом, будто в наказание, что шлялись где-то сколько времени: с тычками, с покриками, — потом уж и в зону ворота открылись.