Деваться ему все равно было некуда — не в ледник же идти. Уповал на те обрывки, что остались в голове после давным-давно сданного экзамена за семестровый курс почвоведения. Классификация профессора Сибирцева: солонцовый тип, рендзинный тип, иловоболотный… Аллювиальные, органогенные… Прежде в этих краях (да и то не в глухой же тайге, а на взгорьях по берегам рек) ничего, кроме ячменя, вырасти не могло — как ни бейся, как ни корми землю навозом. Но времена иные настали, и теперь другая задача поставлена: давай, Шегаев, разберись, на каких делянках картошка с капустой вообще без удобрения будут расти, победно-рекордный урожай давать!.. Не разберешься — в ледник засунут. А осенью что будет, когда придет пора собирать урожай? Расстреляет его Карпий как врага народа?
Гос-с-с-споди, прости мою душу грешную!..
Как-то раз Богданов сказал, что в женском бараке есть одна тетка — говорит, что агроном.
— Ну да, агроном, — хмуро кивнул Шегаев. — Камбала вон тоже агроном. Ты любую спроси, что ей больше нравится — елки под дождем валить или, коли агроном, бумажки в конторе раскладывать?
Однако на следующий день все-таки зашел.
Женский барак такой же, как все, — наспех сколоченный сырой ящик в одну доску: не дом, а домовина метров пятидесяти в длину. Доски рассохлись, щели в кулак; в них понатыркано всего, что только есть под руками; при каждом обыске охранники утепление расковыривают в поисках заначек и тайников. В середине стены прорублена дверь, в каждом торце по одному небольшому окну. Стекла если когда и были, то выбиты, дыры заткнуты чем попало.
Внутри тянутся с двух сторон ряды сплошных нар в два этажа. Возле окон печки-буржуйки. Днем они не топятся вовсе, поскольку, по замыслу администрации, население барака должно находиться на работе. Ночью над ними, раскаленными докрасна, сушатся и тлеют груды безымянного вшивого тряпья. И два светлячка керосиновых коптилок — в густых клубах пара и дыма они указывают лагернику путь к печке…
Дверь тамбура нараспашку, не то что в сильные холода. Шегаев потоптался у вторых дверей, из-за которых тянуло привычной кислятиной. Без спешки приотворил, заглянул.
— Здравствуйте, женщины! Можно к вам?
Редкие оловянные палки прошивали сумрачное нутро: свет пробивался через дырявую крышу.
Уголовницы обитали в дальних концах, подальше от двери и холода. В новом этапе, по слухам, большинство было бытовичек и политических.
— Здравствуйте! — повторил Шегаев громче. — Женщины, простите за вторжение! Агроном есть среди вас?
— А ничто! — послышалось откуда-то изнутри. — Мужчинка видный! Заходи, не обидим!
И овечье блеянье смеха.
— Вон там она, — слабо сказал кто-то с нижних нар. — Да вы пройдите.
Шегаев счел за лучшее дальше не ходить, но полшага все же сделал.
На верхних нарах справа от дверей началось какое-то копошение. Потом оттуда стал неловко спускаться человек.
Лагерные ватники часто крыли белой бумазеей. В бараке, где люди лежат, прижимаясь друг к другу если не в силу тесноты, то спасаясь от холода, бумазея быстро становится темной, грязно-серой, в разводах, в пятнах смолы и сажи. Потом она рвется. Тогда ее начинают подчинивать заплатками того цвета, что удается найти… и через месяц-два в сравнении с одеянием лагерника даже наряд огородного чучела кажется образцом элегантности и вкуса.
Вот наконец она встала на твердое и неуверенно повернулась.
Пожилая женщина, коротко стриженная и почти седая. В безжизненном выражении ее одутловатого лица ничто не могло навести на мысль насчет учености или культуры.
— Вы агроном? — досадуя, спросил Шегаев для проформы.
Женщина отпустила руку, которой держалась за край верхних нар и нетвердо приблизилась.
— Да, — ответила она, кивнув. — Агроном.
— Где учились?
— В Москве. Окончила Тимирязевскую академию…
Она сделала еще шаг. Теперь свет из приоткрытой двери барака хорошо освещал ее.
Шегаев всматривался.
Вот как! Если человек знает, что в Москве есть Тимирязевская академия, это значит, что он либо жил неподалеку, либо кто-то из близких просветил… Так или иначе, не совсем из пещеры.