Он перечитал, что уже легло на бумагу, и остался доволен: сдержанно, даже суховато; слова человека, который не боится служебного расследования и прямо смотрит в глаза судьбы.
Рассказать ли об учебе?..
Начальник школы капитан госбезопасности Кремчаков — подтянутый, сухощавый, всегда чисто выбритый, с запахом «Шипра», с холодным, как будто выцеливающим жертву взглядом стальных глаз, сразу покорил сердца курсантов.
— Народ выбрал нас оружием своей обороны! Острым и беспощадным оружием! — негромко, но очень отчетливо и жестко, так что слова с легким звоном бились о стены зала, говорил Кремчаков. — Мы стоим на защите народного блага, покоя и уверенности в будущем. Враги советского государства стремятся то так, то этак впиявиться в народное тело, возбудить страх и ненависть в широких слоях населения. Но мы — на страже, мы беспощадно рубим щупальца, которые тянутся к горлу народной власти!.. Однако, смело и безжалостно кроша полчища буржуазных недобитков — троцкистов, белогвардейских заговорщиков, поповской нечисти, — мы одновременно обязаны оберегать сознание народа. Знание о том, что делается в органах НКВД, есть достояние оперативных сотрудников НКВД — и только! О методах и приемах работы сотруднику НКВД запрещено говорить с посторонними! Запрещено информировать не только общедоступные газеты, а даже и соответствующие партийно-советские органы! Есть лишь одна дверь, в которую чекист может пойти с жалобой или предложением: это дверь его непосредственного начальника!..
Так говорил Кремчаков, и сама фамилия его звучала твердо, кремнево, а жесткие, звонкие слова об их избранности, о тайнах их беспощадного дела заставляли душу дрожать от какого-то резкого, сильного, щемящего чувства…
Но, пожалуй, это писать ни к чему… его записка адресована людям, которые и сами через это проходили. К тому же не успел Карпий выйти из училища в звании сержанта госбезопасности, а Кремчаков был разоблачен как организатор троцкистского заговора и осужден к высшей мере пролетарской защиты. И с ним еще несколько преподавателей.
«Учась в школе, я с нетерпением ждал практической работы так как считал и считаю сейчас работу в органах НКВД почетной и ответственной работой», — написал Карпий и снова стал задумчиво грызть вставочку.
Два месяца он провел на практике в стенах райотдела наркомата внудел в Перми…
Дымные ночи райотдела наполнял желтый свет электрических ламп и напряжение лихорадочной деятельности. Начальник райотдела Баринов требовал ускорения процесса расследования. Первые несколько дней Карпий не мог понять, чего от него хотят, не укладывалось в мозгу, что руководство требует применения физических мер воздействия ко всем без исключения заключенным. Когда уяснил, стало легче, пропало неприятное ощущение раздвоенности: враг — он потому и враг, что должен быть разоблачен любыми средствами. И разоблачен быстро, в считаные дни, чтобы освободить место для новых арестантов.
Скоро он свыкся и с тем, что начальство дает только установку на быстрый результат, не предоставляя при этом ули́чных материалов (их в большинстве случаев и вовсе не было, особенно при оформлении дел на «тройку»). «Вот тебе, Карпий, арестованный враг народа! Коли́ его! Чтоб послезавтра дал признательные показания и был разоблачен!» — а на чем коли? В чем разоблачай?..
Однако признать, что, если нет доказательств вины, значит, человек невиновен, — это было никак невозможно. Это поставило бы под сомнение верность дела, которое они все вместе делали. И как делали — не щадя сил, отказывая себе во всем! Измотанные, с сизыми от недосыпа лицами, с табачными комками в горлах!.. Каждый из них втайне гордился, что причислен к когорте железных людей, способных раскрутить жизнь на нечеловеческие обороты: на такую скорость, такой проломный порыв, что все вокруг сливается в полосатое кружево!..
А начальство пуще: давай, давай! Еще скорее! Еще круче! В упрощенном порядке! Ограничиться самопризнанием обвиняемого! Допрашивать в качестве свидетелей агентуру! Подыскивать штатных свидетелей!..
Как усомниться, если сомнение — пособничество врагу? Пособник врага — сам враг. Усомниться — стать на сторону врага. Переметнуться. Стать предателем.
Он это крепко понял в самом конце практики. Два месяца практиканты были на подхвате у следователей. То есть что значит — на подхвате? Все то же самое делали. Только в подвал водить — это не их была забота…
Надо сказать, на Карпия и тогда уже маленько накатывало. А ведь здоровьем бог не обидел — рост под два метра, махалки как шатуны, шея бычья, спина — пахать можно. Но такое напряжение испытывал оперативный и следовательский состав, что, силой воли перевалив за некий предел, человек и сам потом не знал, что делает. Работа идет дальше, как шла, да только идет она в черном провале. Пару-тройку раз Карпий как будто терял сознание прямо в процессе следственных действий, а придя в себя, обнаруживал измолоченное тело подследственного. Когда успел? Сколько времени прошло? Сам или помог кто?..