Шла последняя неделя практики. Прокатись эта неделя, их бы вернули в школу на распределение — и, глядишь, все обошлось. Но однажды ночью начальник райотдела Шелапутин (к тому времени он сменил Баринова, разоблаченного и расстрелянного немецкого шпиона), приказал арестовать двух однокашников Карпия — Маслова и Райхинштейна.
Показательное заседание ревтрибунала вышло коротким. Сам сизый с лица, небритый, голова нехорошо дергается на жилистой шее, Шелапутин прохрипел, стуча кулаком по столу, что Маслов и Райхинштейн даже после нескольких взысканий не оставили привычки буржуазно-либерального отношения к подследственным. И что это недопустимая практика. И что Маслов и Райхинштейн в ряде случаев сознательно затягивали следствие, увиливая от необходимости выполнить поставленную начальством задачу: получить признательные показания в сжатые сроки. И что их предательская деятельность играет на руку врагу. И что это благодаря их подлым усилиям пролетарское государство обложено со всех сторон, как зверь в берлоге. И что они полностью изобличены в измене и двурушничестве. И что оба предателя приговариваются к высшей мере социальной защиты — расстрелу.
— Приговор привести в исполнение немедленно! — дергаясь и моргая, пролаял Шелапутин.
Было тихо.
Карпий понимал, что в классовой схватке так и есть: не может быть пощады там, где иудино миндальничанье и нож в спину пролетарскому делу освобождения человечества.
Но все же белые лица двух приговоренных к смерти сокурсников пугали его своей близостью: ведь за одним столом сидели, одну горбушку ломали!..
Они, между тем, стояли смирно, вытянув руки (Маслова не то перекосило, не то он просто глупо улыбался), и, казалось, ждали, что сейчас Шелапутин захохочет, примется бить в ладоши, весело закричит, притопывая: «Что, купились? Ха-ха-ха! Здорово мы вас разыграли!..»
Карпий и сам не верил до конца, что это всерьез. Но смотреть на них было тяжело, хотелось, чтобы, коли уж так повернулось, дело кончилось скорее: чтобы они окончательно изъялись из мира живых, исчезли, а заодно исчезла бы и эта ненужная, мучительная связь с ними, фактически из этого мира уже выбывшими.
За окнами серел рассвет, во дворе райотдела безумолчно гремели на среднем газу два грузовика.
— Курцов! Карпий! Губарь! — хрипло выкрикивал Шелапутин. — Под командой Прикащикова! Исполняйте!
Вот когда Карпий понял, что такое черта. Очень просто: по эту сторону — жить, по другую — умирать. По эту сторону — вести в подвал. По другую — самому идти. По эту сторону — исполнить все как положено, заслужить одобрение Шелапутина… уже днем получить партийную рекомендацию! По другую — друзья исполнят и вступят в партию… понесут дальше алое знамя правды и свободы!.. а тебя на место Маслова и Райхинштейна.
— Товарищи! — неожиданно заблеял Маслов, нарушая тем самым некие непреложные правила, о которых никто не говорил, но об их существовании все знали. — Как же так, товарищи!..
— Молчи, сука! — кривясь от злобы, Шелапутин с размаху ударил Маслова кулаком в лицо. — Нашел товарищей! Рот говном забить, мразь шпионская?!
По пути в подвал оба падали с подкашивающихся ног: Маслов запнулся на лестнице, капая на ступени кровью из разбитого носа, Райхинштейн и вовсе на ровном полу; Карпий, шатнувшись за ним, чтобы поднять, встретил взгляд, в котором стояла муть животного непонимания.
— Стоять! — мучаясь близостью с человеком, которого вот-вот не станет, сквозь зубы сказал Карпий.
И пнул его коленкой — не сильно, не со зла, не для боли, а просто чтобы держался тверже: что мотается!..
Подвал оказался велик, гулок: сводчатые каморы красного кирпича подо всем зданием. Из-под сводов струили желтушный свет электрические лампочки.
Карпия трясло. Он завидовал Курцову и Губарю: те выглядели сурово и спокойно, как и должны выглядеть настоящие чекисты. Когда приговоренные начали раздеваться, перед глазами и вовсе поплыло.
— Ну-ко, милый, ты что это? — беззлобно прикрикнул Прикащиков, старший команды. — Какой богатырь, а сомлел! Если такие добрынюшки шататься начнут, на кого надежа?