«В декабре 1938 года медицинская комиссия признала меня инвалидом III группы с диагнозом шизоидный психоневроз и отстранила от следовательской работы. Но я считаю ее выводы неверными что доказал своей безупречной работой когда был брошен на Песчанский сельхозный лагпункт».
На сельхоз его бросили в тридцать девятом, когда заболел… то есть, фактически, по итогам тридцать восьмого. Ведь так? — так. На факте.
Снова почесал переносицу и двинулся дальше.
«На посту начальника лагерного пункта сельскохозяйственного назначения «Песчанка» я придерживался твердых сталинских установок на перековку заключенных. Я не был и никогда не буду врагом народа. А что в период вражеского проникновения в НКВД я как и все сотрудники НКВД даже в меньшей степени выполнял вражеские установки наркомата то я не мог ничего с этим сделать иначе пришлось бы идти под суд и расстрел.
Я надеюсь что руководители партии и советской власти сумели вскрыть особенность подрывной деятельности врагов народа в органах НКВД сумеют и отличат врага народа от советского человека никогда не бывшего предателем своей родины.
И сейчас когда фашистская Германия напала на Советский Союз я смогу отдать все силы на борьбу с врагом для приближения Победы».
Он с удовольствием перечитал и откинулся спиной, размышляя, стоит ли писать о необходимости более сурового отношения к врагу.
С одной стороны, написать это было бы правильно. Потому что страна воюет! Если раньше, в мирное время, можно позволить себе такую мягкотелость — сгущать всю нечисть за колючей проволокой, надеясь, что хоть какая польза от нее будет трудовому народу (да хоть даже пару тачек земли каждый отвезет, пару деревьев повалит, и то прок — с паршивой-то овцы), — то теперь как? Получается, с той стороны осатанелый враг прет как бешеный, с этой — тот же враг переминается в зонах, выбирает момент воткнуть нож в спину. Разве сдюжить?..
И вот, дескать, хорошо понимая, как опасен враг за спиной, он самостоятельно, в опережение соответствующего приказа, поступление которого ожидал днями, принял решение об уничтожении спецконтингента лагпункта «Песчанка».
Спросят: с чего ты, Карпий, взял, что такой приказ должен поступить?
Здрасти. А в тридцать шестом что было, когда троцкисты пытались встать во весь свой вражий рост? Голодать взялись… дай им то, дай им се. Рабочий день им — восемь часов. Размещать отдельно от уголовников. Переселить в места с хорошим климатом!.. Это чем же тогда наказание от поощрения отличаться будет, коли вместо баланды булки с пряниками рассыпать? Вот и пришлось выжигать каленым железом.
Сам он в этом не участвовал, учился еще… Шелапутин, тогдашний начальник райотдела, посвящал практикантов в детали операции. Лашкетина, правда, по фамилии не называл, конспирировал. Это уж после Карпий узнал — лейтенант Лашкетин ее проводил.
Правильно тогда руководство решило. В полутора километрах от Кирпичного организовали штрафную командировку. Палатки, внутри нары дощатые. На нарах, если вплотную, человек сто двадцать поместится. А если двести — часть в проходе стоит, переминается, дожидаясь, когда лечь можно будет.
Свозил Лашкетин с Воркуты, с Ухты, с Усы, с Печоры. Отовсюду, в общем. Малыми этапами. Со стороны не понять. Если с Воркуты — вроде как на Печору этап. А если, скажем, с Ухты — то на Воркуту. Обычная вещь, этапы беспрестанно туда-сюда таскаются. Ушел этап — и ушел, никто и не подумает, что он не на Печору вовсе, не на Воркуту, а на ту самую потайную командировку.
И правильно — сначала собрать, а потом уж в рабочем ритме, чтобы перебоев не было.
Каждый божий день человек по шестьдесят на Кирпичный завод. Что значит — завод? Пока работал, был завод, да и то одно слово. Три гнилых сарая. В сараях печи. Печи под крышей, чтоб дождем и снегом не холодило. А все остальное так — под небушком. Одни формуют, другие носилками к печам. Глину, правда, машиной мяли. Барабан такой с валом. И лопасти. К валу бревно присобачено. Пятерых доходяг подпрягут, ходят по кругу — оно и вертится. Механизация…
Малыми колоннами. Вроде как на смену работающим. А там взвод стрелков встречал. Один пулемет станковый, другой легкий… Потом, к весне уж, в апреле аммоналом рвали, чтобы образовавшуюся свалку хоть как засыпать.
А в райотделах в ту пору что делалось! Горячка, страда! Всех же надо отследить — где у кого жена, где дети… всех собрать туда же, на Кирпичный. Весь ГУЛАГ на ушах стоял. Письма, звонки, нарочные… Из-за одного какого-нибудь сопляка, бывало, чуть ли не все тюрьмы, все детдома Союза приходилось прошерстить!.. Потому что, как лейтенант Лашкетин говорил, рубить надо подчистую, до последнего корешка. И правильно. Это как у дракона головы: одну оставь, она тут же сотню возле себя прорастит…