Но обеда он не дождался: под зарешеченным окном послышался скрип снега, потом загремели, залязгали заплоты, хлопнула дверь избы; поспешные шаги, снова лязг, и вот уже открылась дверь бревенчатой выгородки, где содержались арестанты.
Это был Губарь. Карпий сразу почуял, что хмурость его для фасона — дескать, важных дел невпроворот. А глаза блестят, движения резкие, видно, что и собранность у него веселая, как будто предвкушает что-то интересное. Это ведь для человека как важно — чтобы вперед живое дело звало! Кто этого не понимает, тот вообще работы знать не может!..
Губарь бросил на нары портупею. Кобура тяжело шмякнулась о матрас.
— Собирайся!
— Что такое? — глупо улыбаясь, пробормотал Карпий. Он еще толком не верил в реальность происходящего, но понимал, что если возвращают «наган», то дело кончено вчистую.
— Крупицын приказал — пускай кровью смывает.
— Какой еще кровью? — недоуменно морщась, переспросил Карпий. — Что смывать?
— Что смывать, спрашивает! Да неужто грехов за собой никаких не знаешь? — Губарь сощурился. — Ой, Петро! Не гневи бога!
— Не знаю ничего, — буркнул Карпий, подпоясываясь. — Наше дело служебное. У нас без приказа муха не летает…
— Не знает он! Спасибо скажи, что горячка такая! Каждая пара рук на счету.
— Что за горячка?
— «Что за горячка»! Весь ГУЛАГ на рогах. В Усть-Усе восстание!
— Маковки соленые! — ахнул Карпий. — Как же это? Кто?
— Кто! Не знаю. Вроде как с «Лесорейда» двинулись… Пошли, пошли, ехать надо!
Поход
Оперуполномоченный Карячин сидел на кровати и шарил под каким-то линялым тряпьем, составлявшим небогатое содержимое раскрытого чемодана. Нащупав наконец что искал, он захлопнул чемодан, послал его пинком под койку, а сам, поднеся кусок мыла к носу, стал вдумчиво внюхиваться.
Мыло было хорошее — туалетное; не то что казенное — из собак и щелочи.
Рассеянно глядя в обмерзшее окно, он вдыхал сладковатый запах, навевавший тоску об уюте и покое, — и сердце щемило. И мысли какие-то дурацкие в голову лезли: дескать, и он мог бы жить по-другому…
А как по-другому? Давно он привык к той жизни, что была, а другой уже и помыслить не мог: крепко заскорузла на нем непрошибаемая шкура разгонного чекиста, всегда готового взять под козырек и нестись исполнять новое приказание.
Новое приказание, как правило, шло совершенно поперек предыдущему. Сегодня укрупнять колонны, завтра разукрупнять. Сегодня снабжать контингент казенной одеждой (кому хватит) — завтра забирать у слабосильников и отдавать выполняющим норму, слабосильников же на мороз совсем разоренными. Сегодня гнать лагерь под ливень на заготовку веточного корма, потому что, оказывается, веточный корм не хуже сена (равно как с лиственных, так и с хвойных деревьев), много в нем потребных организму лошади веществ и витаминов, и если засилосовать как следует, то по питательности идет наравне с овсом; а завтра рыскать, задрав хвост, дознаваться, где вредительская собака зарыта: кто виноват, что весь тягловый состав в две недели передох к чертовой матери?!
Карячин был из Питера. Отец-железнодорожник году в двадцать седьмом опух, обезножел и скоро умер; Витька к тому времени уже ходил в завод и получал рабочую карточку. У матери тоже была рабочая, а у Вальки и Машки иждивенческие. Но, отстояв ночь в черной очереди голодных, злых и несчастных людей, все равно плохо выходило полученные карточки отоваривать: кооперативы разбросаны по разным концам города, добравшись же до нужного, часто случалось обнаружить, что сегодня крупу не дают, обещали завтра; а за селедкой и вовсе надо было вчера. Промотавшись полгода как саврас и совершенно отчаявшись, мать взяла Вальку и совсем малую Машку, прижала напоследок сына к себе, погладила по вихрастой головушке, наказала держаться до ее возвращения — а уж она скоро привезет несколько мешков продовольствия — и поехала в Конотоп, где оставались кое-какие родичи. Говорили, правда, что на хлебородном юге еще голоднее, чем на севере и в городах; что люди едят вику, кору, чуть ли не глину, пухнут и мрут; ну да мать, в тех изобильных краях выросшая, в нелепые эти слухи не верила: как же мрут, когда с одной лишь квадратной сажени тамошнего чернозема цельная семья может прокормиться?!
Уехали — и с тех пор Виктор Карячин ни ее, ни сестру и брата больше не видел.
Оставшись один, он понял, что не только в инженеры, но даже и в помощники мастера ему дороги заказаны. Ну и впрямь: отбухал смену, отрыскал свое за какой-никакой пищей, а потом полночи разбирай ватманы да синьки! — такой календарь не всякий потянет, будь он даже до самого горлышка налит благими намерениями.