— Х-хорошо, — сказала я, надломленным голосом. Мы оба понимали, что я не выберу его. Я не могу. Да, ребёнок этот не запланированный, но он от любимого мужчины.
Любимого? От этой мысли я осеклась, горько усмехнулась, сердито стирая слезы, которые тихо катились с глаз. Какая же я дура, раз позволила этому чувству укоренится в моем сердце. Раз позволила глупым чувствам вести меня по жизни.
Я прошла мимо него, толкнув плечом, но он не сдвинулся с места. Даже не пытался остановить меня.
— Вы уволены без выплаты зарплаты в связи с тем, что моя компания понесла убытки по вашей вине. Отныне я не желая ни видеть вас, ни знать, — я замерла, хватаясь за стену, так как не могла довериться своим ногам, которые обещали подкоситься. Целую минуту мы оба молчали, пока я подбирала нужные слова.
— Надеюсь, когда ты узнаешь правду, будешь очень горько сожалеть об этом поступке, Гордей. Ты все знал о моем ситуации. Помни мои слова. Никогда, запомни, никогда я не брошу тебя этого. Не прощу, — прошептала я, и покинула его дом, не оглянувшись назад.
Своими действиями, Гордей убил во мне все светлые, теплые чувства, которые я испытывала к нему.
***
Домой добираюсь в расстроенных чувствах. В голове крутиться слова Гордея и его обвинения. Перед глазами мелькает картина, где я просыпаюсь в отеле, и меня пугает, что я ничего не помню. А еще эта беременность. Болезнь матери. Предательство Гордея. Мое неутешительно состояние. И так по кругу, что кажется, голова взорвется.
— Лара, дочка, ты что ли? — меня встречает мама, как только я закрываю за собой дверь.
Упираясь затылком о дверь, закрываю глаза и скатываюсь вниз, пока задницей не упираюсь о пол, и даю волю слезам, которые так сдерживала на маршрутке. Рыдание застревает в горле, и из меня вырывается дикий вой, которая напугала мою маму. Прибежав ко мне, она стала убирать мои волосы, и пытаться заглянуть мне в глаза.
— Дочка, Дилара, что случилось? Болит что-то? Дочка, ну не молчи, ты пугаешь меня.
Поняв, что от меня не добьется никаких реакций, она обняла меня, крепко и стала укачивать, по волосам гладить, как в детстве, когда я падала с велосипеда или на дороге, и разбивала коленки до крови. Тогда это помогала, но сейчас её ласки просто добивает меня. Я плачу навзрыд, словно у меня горе случилось. Но разве это и не есть горе?
— Все будет хорошо, дочка. Мы со всеми справимся, мы сильные, помнишь? Ты сильная, — она целует меня в макушку.
— Я беременна, — шепчу одеревеневшим голосом, и выбравшись из теплых маминых объятий, смотрю ей в глаза. — И ничего не будет в порядке, мам. Не будет!
— Ч-что? — мама с удивлением смотрит на мой живот, словно из него вот-вот выскочит ребёнок. — А… а-а как?..
— Он думает, что это не его ребёнок. Давид считает, что я работала на его конкурентов и предала его. Он думает, что я пытаюсь обмануть его, и повесить его ребёнка на него.
Я рассказываю маме все, что случилось сегодня со мной, начиная со странного визита Галины, и заканчивая тем, как Гордей уволил меня без выплаты моей зарплаты.
— Ничего, все будет хорошо, дочка. Ты давай, вставай, прими душ и ложись спать. Все будет хорошо. Утро вечера мудрее, Дилара. — Мама помогает мне встать и дойти до моей комнаты. — Отдыхай, не думай ни о чем. Теперь ты отвечаешь не за одну, а за две жизни, дочка. Поэтому, не волнуйся.
Слова матери вселяет надежду на светлое будущее. Закрывая глаза, я обещаю, что это последний раз, когда я дала волю своим слезам. И завтра меня ждет новый день, и я с улыбкой встречу все испытание. Но я пока не знаю, какое будущее меня ждет, и как я еще пожалею об этих словах.
Глава 12. Дилара
— Поздравляю, вы беременны, — говорит мне доктор то, что я и так знаю. Она улыбается мне той материнской улыбкой. — Срок восемь-девять недель, — мы с мамой переглядываемся, и я вижу в её глазах волнение и глубокую задумчивость. Я уже тысячи раз пожалела о своей слабости и все рассказала ей. Мне не стоило ей разгружать своими проблемами.
Когда я проснулась утром того дня, мама присела передо мной и твердым голосом сказала, что мы сможем воспитывать моего ребёнка. И вариант о прерывании ребёнка даже не рассматривалась. Тогда я так расчувствовалась, что кинулась в её объятия с соплями и слезами. Это было три дня назад. Точнее, три дня, два часа. Да, я начала считать время с тех самых пор, как Давид обвинил меня в измене и выбросил меня, как нашкодившего кота.