Я сделала слабые попытки отказаться, но в итоге сдалась. Позволила ему усадить себя в машину. Давид обошел машину, включил обогреватель, и мы сидели так минут две.
— Адрес, — сказал он, нарушив тишину.
— Прямо, потом направо… и ты у цели. Можешь оставить меня там и забыть дорогу обратно.
Мой голос прозвучал отстраненно и холодно. Но как же трудно делать вид, что мне все равно. Будто это не мое сердце так отчаянно бьется, а ладони не потеют от волнения. Будто я всё забыла.
Его.
Его обвинения.
Боль, которую он мне причинил тогда.
И приходится сдерживать слёзы, которые даже спустя время не иссякли.
Ведь сердце упрямо не слушает доводы разума.
Краем глаза вижу его руки, крепко сжимающие руль — костяшки пальцев побелели от напряжения. Желваки на скулах ходят ходуном, будто он изо всех сил сдерживается, чтобы что?
— Мы можем сидеть здесь часами, пока ты не скажешь свой адрес, — несмотря на напряжение в его теле и злость, голос звучал спокойно, чуть хрипловато, с оттенком грубости. — Мне нечего терять.
Мне кажется или в этих словах был какой-то подтекст?
Я знала этот тон. Он никогда не повышал голос, когда что-то решал для себя. И если говорил так — спорить было бесполезно. Он мог просидеть хоть всю ночь, глядя прямо перед собой, и ждать, пока я сдамся.
Снаружи моросил дождь, стекло медленно покрывалось мутной пеленой. Я могла бы выскочить из машины, пойти пешком, но его рука оказалась на рычаге передач, слишком близко к моему колену, словно напоминая: не думай даже об этом.
Я отвела взгляд.
Выхода действительно не было.
Если я была упрямой, то Давид умел переплюнуть меня в этом. Если бы не его упорство и упрямство, он бы не достиг бы таких высот.
Когда я, наконец, сдалась и назвала ему свой адрес — он лишь кивнул.
Дорога до моего дома прошла в молчании, нарушаемая только дождем и стуком капель по крыше. Я не спешила ее прервать, не пыталась что-то сказать — слишком устала даже для слов.
Мне нечего было ему сказать.
Я больше не собиралась унижаться и пытаться что-либо ему объяснять.
А он всё равно не выслушает меня и не поверит.
Полумрак, густой от нашего дыхания, давил сильнее, чем холод снаружи.
Спустя почти час машина остановилась во дворе нашего подъезда. Двигатель заглох, и в салоне установился полумрак, разбавляемый нашими дыханиями.
Наконец, я нашла в себе силы, и открыла дверь. Холодный воздух, вперемешку с дождем окатил меня, слегка намочив одежду.
— Даже на чай не позовешь? — сзади хлопнула дверь, я даже не стала оборачиваться. Быстрыми шагами направилась вперед. — Бежишь?
Неожиданно я споткнулась. Сильные руки обхватили меня за живот, и дернули назад.
Чужое теплое дыхание коснулось моей шеи.
Рука на животе сжала крепче, не давая мне сбежать.
— От… отпусти.
— Не могу, — хриплый шепот. Теплые губы коснулись моего виска.
Не могу. Господи, почему он всё усложняет.
— Можешь, — стоя под дождем, мы оба быстро промокли. — Ты уже сделал это.
Глубокий выдох. Словно я ударила его ножом. Его хватка ослабла, позволив мне отойти от него.
Не оборачивайся, не оборачивайся. Иди только вперед, и на него не смотри! Ты не тряпка, Дилара! А он не твой. Он смог уйти, и ты сможешь.
Дверь подъезда с громким хлопком закрылась за мной, и я ударилась лбом о тяжелой дверь, заглушая боль в сердце.
Глава 19. Дилара
— Кажется, и сегодня обещает дождь, — сказала Наталья Михайловна.
И тут, словно по команде, небо разверзлось, и дождь хлынул, как из ведра. Словно вырезанная сцена из фильмов: в небо сгустились тучи, а тяжелые капли стучали по кухонному окну, нарушая тишину в доме.
Максим заснул только недавно, и я устала. Сегодня он был очень неспокойным, все время плакал, и капризничал. От ужина отказался, требуя чтобы я взяла его на руки. Такого с нами еще не было. Я не знаю, что с ним.
И теперь, сидя на кухне и держа чашку горячего чая, я смотрела в окно и думала.
Прошло две недели с той самой неожиданной встречи с прошлым. И с тех пор я ни разу больше не видела его. Хоть я боялась, что он снова появится в моей жизни и будет пытаться что-то изменить, теперь, когда реальность стала кристально ясной, это не принесло мне облегчение. Наоборот.
Мои мысли стали дольше задерживаться на нем, а движения рассеянными, как и мысли в моей голове. Со своим появлением, Гордеев внес в мою жизнь хаос и беспорядок, клубок сомнении и страха, росток надежды и ненависти.