Как один человек может вызывать столько чувств у другого?
— Что-то в последнее время ты стала рассеянной, — сказала женщина, вырвав меня из раздумий.
Я моргнула, подняла голову от чашки, и виновата улыбнулась.
— Работы стало больше, устаю, наверное, — солгала. Это даже не было ложью. Отчасти.
— Знаешь, жизнь, она как дорога, — сказала тихо Наталья Михайловна, крутя ложечку в чашке. — Иногда грязь, ямы, ливень по голове. Но остановишься — и завязнешь. А идёшь — и дорога сама выводит.
Я внимательно слушаю старушку. Есть что-то такое в этой женщине. Она ничего открыто не говорит, если ты сама не попросишь, и в душу лишний раз не лезет. Не сыплет дурацкими советами, не строит из себя умную. Но я вижу — понимает, больше чем показывает.
А Наталья Михайловна, пусть и женщина из старой закалки, но мудрая. На первый взгляд может показаться, что она суровая, даже жесткая женщина, как те женщины, которых показывают по телевизору или о которых рассказывают в старых историях. Но стоит — и доброта прячется в её усталых глазах.
С тех пор, как я живу у неё, она ни разу не спросила меня, кто отец Максима. Где он, почему мы не вместе, как другие. Нет, она не из деликатности молчит. Просто понимает: я сама всё расскажу, когда буду готова.
И даже сейчас эта милая старушка дала понять, что знает больше, чем кажется.
— Иногда мне кажется, что я давно свернула не туда и тону в этом болоте. Завязла. И ничто не способно меня оттуда вывести. Или… никто, — тихо сказала я, глядя в её добрые глаза.
— Знаешь, — старушка чуть усмехнулась, — мне тоже казалось, что я в жизни однажды увязла по уши. А потом поняла: никто не обязан вытаскивать тебя из болота. Это ты сама должна шагнуть. Но поверь, силы у тебя хватит. Я это вижу.
Слова старушки что-то тронули в глубине моей души, почти мертвой от отчаяния. Может, она права, и я не должна сдаваться. Я не одна. У меня есть сын. И он — мой смысл жизнь.
Но почему же эта мысль отдается горечью? Почему душа не соглашается? Будто в этой картине чего-то не хватает.
Хватает! У тебя есть сын. И Максим — это главное!
Я поморщилась, словно от зубной боли. Не хотелось больше развивать ни эту мысль, ни эту тему.
— Просто дай себя шанс быть счастливой. Счастья — это не только дом, работа, и Максим. Твой сын, безусловно, его часть. Но когда он вырастит и создаст свою семью, ты останешься одна.
Я отшатнулась, словно её слова касались не далекого будущего, а уже моего завтрашнего дня. Будто они описывали не события лет через двадцать, а то, что может настигнуть меня вот-вот.
Но страшно было не это. Страшно было то, что в её словах звучала правда. Голая, болезненная, обжигающая.
— Я тебя не пугаю, милая, — её рука мягко накрыла мою на столе. — Я просто хочу донести до тебя, как важно быть счастливой здесь и сейчас. — Она перевела взгляд в сторону двери, за которой спал мой сын. — Счастливая мать — счастливый ребёнок.
Между нами повисла тишина, пока я переваривала её слова. Взгляд, как и мои мысли, ушли в сторону сына и… его отца.
Ночь текла, как нескончаемый дождь. А утром, когда дождь все еще стучал по подоконнику, я проснулась с тяжёлой головой и пустотой внутри. Ответа так и не было.
Глава 20
— Он снова здесь!
Кира усмехается, бросая в рот арахис, и поддевая меня плечом. Я не обращаю на неё внимания, так же, как на то, что Гордеев уже неделю обивает порог ресторана, где я работаю.
Девчонки косятся в мою сторону, и шепчутся между собой. Всем интересно, чем закончится эта история. Но больше всего их интересует, как мы с Гордеевым знакомы. Столичный бизнесмен и обычная посудомойщица.
— Упертый мужик, — рассуждает Кира, игнорируя моё молчание. — Может, поговоришь с ним разок? Ну жалко мужика, честно. Вот если бы он приударил за мной, я бы ему дала, — смеётся. Я морщусь словно от зубной боли.
Шум посуды, звон бокалов, запах жареного мяса — всё сливались в гул, отдававшийся в ушах и усиливавший головную боль за глазом.
— Я ему и так, и сяк, но он даже глазом не дёрнул, — вздыхает она. — А эта мымра рядом с ним… — я приостанавливаюсь, когда она упоминает его помощницу, Галину. — Она всех глазами испепеляет, словно он её собственность! — Кира фыркает.
— Подай мне грязные тарелки вон там, — прошу я её, прерывая её монолог. У меня совсем нет сил слушать.
— С тобой неинтересно, — Кира надувает губы, но не успевает обидеться, как её окликают, и она уходит.
Наконец, я остаюсь одна со своими мыслями, и никто не гудит над головой. Но тишина оказывается тяжелее любого шума. Даже сквозь стены и расстояния Давид всё равно находит способ быть рядом.