Тело горело, горло от поверхностного дыхания пересохло, а сознание... ему на мгновение стало легче. Страдания прервал стук в дверь, донесшийся с первого этажа.
Я тут же замерла, прикрыв рот рукой, а в душу закрался непонятный страх. Кто это? Продукты мне привозили вчера, а больше никто и не знал об этом месте. Алекс!
Я резко попыталась встать из ванны, но руки соскользнули — подвел ослабленный организм — заставив с плеском рухнуть обратно в горячую воду. Больно. Очень больно спине. Сквозь обиду и слезы я попыталась встать. На этот раз получилось, и мокрая, скукоженная, слегка прихрамывающая, я побежала вниз, запахивая халат.
Плевать уже было на страх. Там либо моя смерть, либо смысл жизни. Мысль об Алексе заставляла мое ослабленное и ноющее от боли тело прибавить скорости. Тело от влажной одежды потяжелело, появился легкий озноб, который увеличился, как только я выбежала на веранду. На секунду замерла, но затем нервно начала отворять засовы, боясь упустить гостя.
Открыла дверь с надеждой, но на крыльце стоял посторонний мужчина с коробкой в руках. Не Алекс... по щекам потекли слезы. Я чувствовала разочарование; казалось, меня ждет что-то неладное.
— Это его последний подарок мне? — задала я осипшим голосом отчаянный вопрос.
Светловолосый парень растерянно посмотрел на меня... на мой вид. Наверное, ему стало меня жаль, потому что он изобразил подобие подбадривающей улыбки и следом протянул мне продолговатую коробку голубого цвета.
— Это вам. К сожалению, больше я ничего не знаю, — и, получив мой вежливый полуживой кивок, парень буквально испарился, а я медленно закрыла дверь.
Идти в гостиную сил просто не было. Я осела на пол. Очень хотелось открыть поскорее эту коробку, но я так боялась...
Такая внушительная. Что там? Я лишь была уверена в том, что это от него.
Алекс... мой Алекс...
Дрожащими то ли от страха, то ли от холода руками я потянулась к алой ленте. Медленно ее развязала, и, замерев, открыла наконец.
Картина. Та самая... «Портрет пианистки Бенуа», которую Гаталов приобрел за сумасшедшие деньги на аукционе. Я застыла от удивления и не спешила достала эту ценность. Аккуратно провела рукой по изображению и тут же окунулась в воспоминания того дня:
— Цветочек, я ведь всегда тебе говорил — ты моя. Ты моя, Лали, и я тебя никому не отдам.
Слезы полились рекой, а сердце защемило новой силой. Он был прав: я его, и всегда себя именно так и ощущала, просто признаться боялась, пряча запретные мысли о предателе где-то глубоко.
— Алекс... — прошептала я в пустоту.
А я ведь и забыла совсем об этой самой картине, что тогда приглянулась мне. Все так закрутилось с того дня, а Алекс, похоже, помнил... всегда умел коснуться моей души.
С трепетом я достала ценный подарок из коробки и удивленно замерла во второй раз. Неприметный белый конвертик виднелся на дне. Сердце колотилось, мысли сбивались одна за другой, а я, аккуратно прижимая к себе картину, медленно потянулась правой рукой за конвертом.
Открыв сложенный вчетверо листок, я застыла, пытаясь собрать расплывающиеся перед глазами буквы воедино:
«Потерпи, цветочек, немного осталось».
Всего четыре слова, а я будто заново родилась. Жив. Живой! Устало опустив голову на раму картины, я, не веря такому счастью, зарыдала. Боль никуда не делась, и переживания остались, но дышать... дышать однозначно стало легче.
Глава 31
День похорон.
Вынести этот страшный день было значительно легче оттого, что душу грела картина — знак того, что он жив. И хоть умом я понимала, что это послание от Алекса и он действительно жив, но сердцу... сердцу все это переносить все же было тяжело. Очень тяжело. Так долго быть одной… ужасно.
Я сидела на диване с самого утра и ждала непонятно чего. Звонка? Стука в дверь? Еще одной весточки?
На удивление меня не беспокоил даже Ахмат. Он написал лишь ранним утром, но, получив очередной отказ в ответ на предложение о возвращении, больше не писал. Он меня не понимал. Короткая переписка была тому свидетельством — брат мое нежелание приехать на похороны любимого осуждал. А я… я умолчала о вчерашнем послании, боясь навредить делу Алекса.