- И это мне не нравится, - продолжал бурчать Гвидо. – Сейчас не та ситуация, чтобы скакать с квартиры на квартиру.
- Чтобы поймать нужно знать, что в такой-то день я буду в таком-то месте. С сегодняшнего дня количество людей, которые знают, где я буду завтра, сокращается до трёх.
*
Камера А-2, в которую поместили Гирфи была в четыре шага длиной и три шириной. Железная кровать и стол под окошком были привечены к полу. Добротный деревянный стул с высокой спинкой казался гостем из другого мира. Если забраться на стол, то можно было заглянуть в окошко, выходившее во внутренний двор тюрьмы. Странным казалось то, что на всех окнах второго и третьего этажей блока напротив были «намордники» - металлические жалюзи, наклонённые таким образом, чтобы заключённые не могли видеть то, что происходит во дворике. За окнами первого этажа – большими и даже элегантными, размещались кабинеты. Окошко камеры Гирфи решётки не имело, но зато было толстое стекло. В углу, у двери, вмонтированный в пол унитаз и маленький умывальник.
Гирфи сидел на кровати и перебирал в памяти мельчайшие детали того, что происходило вокруг него в последние три дня. Вёл себя правильно или ошибался? Если ошибался, то насколько? Прав был Младший инквизитор – нужно было врать напропалую, делать вид, что раскаялся и уверять, что более не будет. Видимо, ещё не утратил нормальных человеческих качеств. А он… Настолько боялся, что у него будут выпытывать имена сообщников, что пропустил все дельные советы мимо ушей.
Нет, какова бы ни была цена, он товарищей не выдаст. Он пользовался доверием, многое знает. Одна неловкая фраза может натворить таких бед, что до конца жизни не отмоешься. Лучше всего представляться пешкой – патроны ещё неделю назад дал мне матрос с какого-то судна. Просил передать парню по прозвищу, положим, «Гонщик», настоящего имени он не знает. Должно быть, любитель гонять на мотоцикле. Таковых в городе полно – поди, догадайся, кто. Нужно продумать детали – где предстояло встретиться, условные знаки. Заплатить за патроны должен был тот Гонщик.
От сочинения истории про Гонщика Гирфи отвлёк шум открывающейся двери. В камеру никто не заходил, наоборот, ему велели выйти на прогулку. В предыдущий день его на прогулку не выводили, так что Гирфи удивился этой странной привилегии для смертников. Руки за спину и идти, опустив голову.
Всего через минуту Гирфи и семеро его товарищей по блоку смертников оказались во внутреннем дворике тюрьмы. Для прогулки был отведён маленький пятачок, со странной дощатой сценой посередине. Им полагалось молча ходить вокруг этой постройки. Двое надзирателей, стоявших у входа, каждые несколько минут покрикивали
- Не разговаривать, руки за спину!
Но не разговаривать – это не означало не шептаться. Через пять минут Гирфи знал всё. Эта странная сцена – эшафот. Прогулки проводятся не ради заботы о здоровье приговорённых, а с воспитательными целями. Не все узники блока «А» будут казнены. Говорят, треть, а то и половина, получают помилование – замену смертной казни на долгий срок в каторжной тюрьме. Они должны постоянно помнить о тех днях, когда были на расстоянии вытянутой руки от эшафота. И ещё он узнал, что завтра в пять состоится казнь. Узника, которого завтра казнят, на прогулке нет. Окна в их блоке без «намордников» специально для того, чтобы узники могли видеть казнь. В воспитательных целях.
После прогулки сосредоточиться на придумывании деталей встреч с Гонщиком было сложно. Перед глазами стоял эшафот, собранный из новеньких, ещё пахнущих лесом, состновых досок.
Спал Гирфи плохо. Боялся проспать. Напрасно. В коридоре начался такой шум, что спать было невозможно.
Гирфи бросился к окну.
На эшафоте была уже установлена виселица. Около неё стоял человек в красном плаще с капюшоном – палач.
Палача Гирфи видео впервые. То, что прежде казалось содержанием исторических книг и фильмов, стало страшной реальностью.
Появились ещё двое – один в накидке инквизитора, другой, как это не казалось нелепым рядом с одетым в красное палачом, в белом коротеньком халате. Врач?
Люди приходили и уходили, что-то обсуждали и давали распоряжения, смысл которых понять было невозможно.
Наконец, на площадку перед эшафотом вывели узника.
Это был мужчина средних лет, в серых брюках и клечатой рубашке. Гирфи тут же подумал, что ему должно быто холодно – апрель месяц. Стоял он спокойно, руки у него были свободны. Это также удивило Гирфи: помнил, как на него надели наручники перед объявлением смертного приговора. Должно быть боялись, что буянить начнёт. А этот узник уже смирился.