— Завтра доберем, — сонно заметил Ярослав.
— Это еще с погодой повезло… а если б метель! Сидели бы тут под снегом…
— Погодите, Игорь Иваныч, еще, может, и будет метель… Погода нынче переменчивая.
— Ты, Володя, как я погляжу, оптимист, — хмыкнул Шегаев.
Он длинной палкой-кочергой повалил пылающее полено, и оно рассыпало снопы искр.
— Три девятьсот двадцать, — повторил Кумыкин с выражением странной мечтательности. — Всего-то… А будто на другой планете оказались!
Шегаев даже вздрогнул.
И впрямь — будто на другой планете: ни собак, ни штыков, ни колючей проволоки, ни зуботычин!.. Всего-то три тысячи девятьсот двадцать метров — и уже не заключенные, а просто люди — воспрявшие духом, обретшие все свойственные человеку чувства и стремление к добру!..
Кто-то уже сопел, ткнувшись щекой в рукав.
Шегаев вздохнул.
— Кантуйтесь, кантуйтесь. А то бока спечете…
Черпнул себе полкружки дымного чаю, поставил на полешко.
Костер трещал, языки пламени плясали, свиваясь причудливо и неповторимо.
Похоже сплетаются людские судьбы… Как пламя перебегает по исчезающей в его вспышках плоти поленьев, так и трепетание жизни охватывает поколение за поколением. Человек рождается, живет и умирает, кое-как вплетя свое куцее существование в незавершенную ткань общей истории…
И почему-то именно сейчас было легко представить, что существует тот, кто способен охватить взглядом все ее бесконечное пространство.
Досадливое беспокойство, жившее в нем с самого начала, сгущалось по мере того, как в пикетажной тетради Ярослава копились все новые и новые отметки.
Прошли двенадцать с лишним километров, но никаких признаков близкой железнодорожной трассы не наблюдалось — кроме того, что паровозные гудки стали, пожалуй, чуть слышнее.
То и дело он, холодея, представлял себе, что совершенно неверно взял этот чертов румб — ЮВ 29. Ведь могло такое быть, могло!.. И вот они идут и идут — и будут идти и идти, шагать и шагать, валить ели и лиственницы, прущие из промерзшей земли на самую ось визирки, лезть в болота, карабкаться по обледенелым склонам глубоких оврагов, рубить колья и вколачивать вешки — и не знать, что все это зря, что даром они тратят силы и время, потому что выбранное направление лежит не перпендикулярно к линии дороги, а сильно наискось, почти параллельно ей!
И опять смотрел, щурясь, в окуляр, махал, показывая, правее или левее надо переставить веху. А пока Кумыкин перетаскивал штатив на новое место, вносил новые детали в абрис, который вел с самого начала, отмечая реки, болота, сопки и овраги, — все это должно пригодиться будущим строителям…
Ему никогда не нравилось быть начальником б о льшим, чем того требует выполнение поставленной задачи, и он старался брать на себя свою долю простых, неначальственных дел. Самая противная часть маршрута приходилась на болота. Когда линия визирки ложилась на ровную снежную равнину без единого деревца, Шегаев выходил вперед и, по пояс в снегу, задыхаясь и хлюпая ногами в жиже, прокладывал первый след через топь.
Но так было недолго. Рабочие стали препятствовать его первопроходничеству, и то один, то другой из них невзначай оказывался впереди:
— Да ладно вам, Игорь Иваныч, не спешите!..
Веселее всех шел и работал Ярослав. Однако на исходе второго дня с ним случился припадок — ни с того ни с сего зашатался, выронил пикетажку и тяжело сел в снег.
— Что с тобой? — подскочил Шегаев. — Сердце?
Взгляд Ярослава был замутнен слезами.
— Я ведь никогда! — хрипло сказал он. — Понимаешь? Я за шесть лет ни единого часа свободным не был!
Он просто опьянел от свободы, как пьянеют люди от свежего воздуха.
И до самого вечера толковал, что, как отмотает срок — а работать учителем ему, конечно же, не позволят, — наймется пикетажником в экспедицию или будет работать у землемеров.
— Ходить! Дороги прокладывать! Визирки!..
Шегаев усмехался, глуша тревогу.
На седьмой день к обеду один из пильщиков закричал:
— Смотрите, смотрите! Вот, видна! Железная дорога!
Шегаев с колотящимся сердцем прошагал к нему. И точно — за редколесьем справа виднелось железнодорожное полотно.
— Туда идти? — спросил Клещев, нетерпеливо переминаясь.
— Куда «туда»?! — одернул его Шегаев. — Так же и идти! Всем оставаться на своих местах! Линию будем выгонять до самых рельсов!
А еще минут через тридцать он вскинул взгляд и ахнул: его линия — взятый им румб ЮВ 29 — уперлась в станционную водокачку!
Обеспокоенный Петрыкин стоял у дверей своей времянки, приложив ладонь ко лбу и с явной тревогой следя за тем, как неведомые зэки валят деревья у самого полотна подчиненного ему участка магистрали.
— Эй, начальник станции! — закричал Шегаев, маша сорванной шапкой. — Здор о во! Дорогу тебе привели, начальник! Принимай!
— Ах, это ты! — Петрыкин тоже почему-то сдернул шапку и поспешил навстречу. — Вот дела! А я смотрю, что за люди? Вы что ж, напрямки, что ли?
— Точно сказал — напрямки, — засмеялся Шегаев. — Прямее не бывает.
— А-а-а! Вот оно что! А я-то гляжу!.. — радовался Петрыкин, пожимая ему руку. — Ну молодцы! Этап, стало быть, не встретили?
— Какой этап?
— Женский этап! Вчера утром сгрузили. Доходяги бабоньки… Но они не так пошли-то. Как-то по-старому двинулись, в обход.
И махнул рукой, описывая некую загогулину.
— И очень даже точно вышли, — сказал Ярослав, вписывая в пикетажку последние цифры. — Напрасно вы, Игорь Иванович, беспокоились.
Шегаев хотел ответить — мол, это чистая случайность, а вообще, конечно, вести двадцатипятикилометровую трассу по звуку — явная нелепица, несомненная глупость. Просто чудо, что они почти не уклонились!
Но с души свалился такой камень, так легко сейчас себя чувствовал! — что он только рассмеялся и хлопнул Ярослава по плечу.
Яма
И груз был невелик, и поделили его поровну, и прямая дорога, самими пробитая и утоптанная, должна была легко ложиться под ноги — а чем ближе они оказывались к лагерным заплотам, тем с большей неохотой шагалось.
— Да неужто седьмой день сегодня? Неделя! А кажется — полжизни прошло! Эх, горе мое злосчастье! — все вздыхал Ярослав и твердил свое: — Вот отмотаю что положено, пойду к изыскателям работать!..
В глубоких сумерках вереницей вышли из леса к воротам.
Зона встретила остервенелым лаем, тревожными окликами вышечных часовых.
Выскочили из ворот охранники с собаками, положили бригаду на землю, в грязь.
— Вы что! — хотел было образумить их Шегаев, у самого горла чувствуя смрадное дыхание изнемогающего от злобы пса. — Карпий где? Мы бригада изыскательская!
— Молчи, сука! — и сапогом под ребро.
Но через несколько минут все же построили, пересчитали. Еще раз пересчитали.
Шегаев хмуро смотрел в землю. Когда нормальный развод, когда выводят или в зону ведут человек пятьдесят, понятно, зачем пересчитывать дважды… а то и трижды… а то и еще раз. Ошибается счетчик, корявым пальцем в рукавице тычущий в головы зэков, — тот раз было пятьдесят девять, а теперь — шестьдесят!.. снова перечли — шестьдесят один!.. Это понятно, бывает…
Но когда всего десяток, где ж тут промахиваться?.. Между прочим, он вообще на вольном хождении!.. да с ними не поспоришь.
Но вот загремели запорами, отворили створку ворот, запустили в предзонник. Здесь, как положено, обшмонали каждого — да как-то с вывертом, будто в наказание, что шлялись где-то сколько времени: с тычками, с покриками, — потом уж и в зону ворота открылись.
— Вот люди, а! Что с собаками сделали! — горевал Ярослав, будто в первый раз ему рвали полы тлелого ватника на площадке перед вахтой. — Вот у меня овчарка была — ребенка в коляске возила. Честно! За ручку зубами возьмет — и катит. Да осторожно как, лишний раз не ворохнет. До конца дорожки довезет — и обратно… А эти! Вызверили их — хуже чекистов…
Не успели оглядеться, прибежал Камбала: Карпий немедля требует!
Шегаев постучал, шагнул в кабинет.
— Ну как? — с тревогой спросил Карпий. — А?
— Здравствуйте, гражданин начальник, — неспешно сказал Шегаев.
— Здравствуй! — самой интонацией поторопил его Карпий. — Ну? Куда вышли?
Шегаев вздохнул. Самое время было обрадовать начальничка добрым известием — мол, радость-то какая: к самой станции вышли! Да только не хотелось ему эту радость с Карпием делить. Ведь повезло… кривая вывезла. А если б не повезло? Что б тогда Карпий с ним сделал?
— К станции не вышли, — хмуро сказал он.
Карпий вздернул голову, недобро сощурился, желваки пошли гулять по скулам.
— Вышли к водокачке, — продолжил Шегаев. — Двести метров от станционной будки…
— Двести метров! — ахнул Карпий. Встал, прошелся по кабинету, едва не задев Шегаева плечом. — Двести метров!.. Как же ты говоришь — не вышли! Что ж, хотел лежневку прямо в зал ожидания пригнать?
— Ну да, гражданин начальник, довольно удачно получилось…
— Молодец, молодец! Вот видишь! А сомневался!