Инстинкт предостерегал меня от того, чтобы рассказывать ему что-либо важное. Хотя я не мог назвать его врагом, было бы столь же абсурдно называть его другом. Тем не менее, здесь явно отсутствовала какая-либо другая душа, которая могла бы пролить свет на смысл моего виде́ния.
— Она показала мне что-то, — сказал я. — То, что ещё только произойдёт. По крайней мере, я так думаю. Ваэрит ведь может такое, да? Поместить виде́ния в голову тех, кто не обладает вашей… — я неопределённо помахал рукой в его сторону, — … силой.
— Может, — сказал он. — Хотя причину часто сложно отследить. Что ты видел в этом виде́нии?
— События, которые ещё только случатся, или могут однажды случиться. Доэнлишь сказала мне однажды, что подобные вещи изменчивы. Она была права?
— Будущее это её вотчина, а не моя. — Я заметил, как его губы дёрнулись от негодования, а сам он продолжал осматривать деревья. — Покамест моя ваэрит считает нужным не делиться со мной такими прозрениями. Но решила сделать это для тебя.
Я озадаченно покосился на него.
— Но… Лилат. Ты же знал её судьбу прежде, чем отправил на поиски Доэнлишь.
Его широкие губы снова дёрнулись, на этот раз от сдерживаемого гнева.
— Я знал только, что её мейлах требует, чтобы она пошла с тобой. И что охота, на которую я её отправляю, важна, и даже жизненно важна. Я знал, что отправляю её навстречу серьёзнейшей опасности, поскольку ваши земли — жестокое место. Я не знал, что это её убьёт. — Он снова повернулся ко мне, его лицо посуровело. — Обмен, Элвин Писарь. Расскажи мне своё виде́ние целиком.
— Мой сын, — сказал я. — Сын, который ещё только родится. Я видел его взрослым, воином, который прошёл много битв. Возможно даже своего рода королём. Это было виде́ние войны, завоевания. Там, в том времени он стал тем, кем его хочет видеть мать. И всё же, я тоже был там, рядом с ним. И он любил меня.
Эйтлишь тихо и понимающе проворчал:
— Мой ваэрит открыл твой мейлах, или один из его аспектов. Судьба подобна нити, проходящей сквозь время: она скручивается, заворачивается, иногда рвётся. И изредка она разделяется. Считай это виде́ние последствием неудачи.
— Ты говоришь о ваэрит так, словно у неё есть свой разум.
— Разум? Нет. Но у неё есть воля, цель. Разгадка этой цели была делом всей моей жизни, и я знаю, что наверняка уйду с этой земли, так и не поняв её полностью.
Он замолчал и опустил руку, чтобы загрести ладонью почву.
— Ты спрашивал о причинах моего страха, — продолжил он, растирая крупными пальцами рыхлую землю в мелкую пыль. — Они здесь, в самой сути этого места. Смотришь на него и видишь только смерть, великое вымирание, которое охватило когда-то эту землю. Но то, что умирает, не всегда покидает эту реальность. Иногда оно задерживается. Чаще всего в потаённых трещинах мира, которые мы мельком замечаем во снах или в бреду. Но в таком месте, как это, жалкие остатки жизни всё ещё цепляются за существование и не всегда скрыты.
— Призраки? — спросил я, и с моих губ слетел слабый смешок. По хмурому виду Эйтлиша я понял, что этого альбермайнского слова он не знал. — Духи мёртвых, — объяснил я. — Ты веришь, что этот лес населён привидениями.
— Нет, я верю, что он проклят. И чтобы получить каменное перо, тебе придётся носить это проклятье. — Он открыл ладонь, дав измельчённой почве упасть. — У меня нет привязанности к тебе, Элвин Писарь. Но знай, по крайней мере, мне тебя жалко.
После этого он больше ничего не сказал, а я не чувствовал желания и дальше задавать вопросы. То ли от скуки, то ли от простой усталости Джалайна уснула во время нашего разговора. Я натянул ей на голову капюшон её плаща и присел рядом с ней, ища тепла и сна, который, как я знал, не придёт.
Моё предсказание оказалось удручающе точным, поскольку я пережил ночь нервного возбуждения, которое лишь немного смягчила теплота Джалайны. Наконец, ближе к рассвету, от изнеможения я впал в бессмысленное оцепенение, но вскоре меня разбудил грубый приказ Эйтлиша вставать. Большую часть дня я плёлся в хвосте нашего отряда, с затуманенной от усталости головой, и лишь смутно осознавал, как постепенно меняется местность.
После полудня я, наконец, заметил, что деревья становятся тоньше. Теперь мы проходили по широким полянам. Землю усеивали большие валуны странной формы. За сотни лет ветра́ сгладили их, превратив в абстракции, но там, где они соприкасались с землёй, я заметил в их форме закономерность.