Когда два этих существа столкнулись друг с другом, их крики стихли: Утрен напрягся и был готов к бою, в то время как Эйтлишь медленно перестал рычать. Черты его лица превратились в мрачную, обиженную версию прежней скульптурной гладкости. Повернувшись ко мне, он выпрямился, и его фигура всё сильнее сдувалась, пока он снова не стал почти тем человеком, которым притворялся. Затем Утрен ещё раз фыркнул, шевельнул массивной головой, чтобы встретиться со мной взглядом, моргнул один раз, повернулся и побежал в сторону Эйтлиша, нетерпеливо размахивая хвостом.
Действия Утрена прояснили, по крайней мере, одно.
— Она жива, — сказал я Эйтлишу. — Где-то. Хотя не знаю, увидим ли мы с тобой её снова когда-нибудь.
— Она всегда оставалась для меня загадкой, — произнёс Эйтлишь. — Но ничто не озадачивало меня больше, чем то, почему из всего мира она выбрала тебя.
Снова надев капюшон, он взобрался на спину Утрена, а огромный конь тут же рванулся вперёд, затрещав папоротником и взметнув землю, и быстро унёс своего пленника, за несколько мгновений потерявшись во мраке леса.
— Дин Фауд владеет целым островом? — спросил я, глядя вперёд на высокий город, вырисовывавшийся в утренней дымке. Море было спокойно, и паруса «Морской Вороны» колыхались под лёгким бризом, который нёс нас к гавани. На волнах мерцало отражение огромного мегаполиса, добавляя ощущения величия. Дома, лавки, храмы и башни, казалось, покрывали каждый фут конической, гористой поверхности острова, за исключением вершины, состоявшей из голой скалы. Когда корабль приблизился, я увидел, что гору венчает высокая статуя — женственная фигура с головой орла, вытянувшая руки, словно благословляя город внизу.
— Если не фактически, то по духу, — ответила Тория. — Он бегал по улицам Лестурии, как нелюбимый сирота, пока не стал достаточно взрослым, чтобы попасть на корабль. Он мало рассказывает о своём детстве — думаю, у него много мрачных воспоминаний. По правде говоря, не знаю, ненавидит он это место или любит, но править им всегда было его страстным желанием. И вот, благодаря богатству, которое принесла его любимая, пусть и приёмная дочь, он тут и правит. У них есть официальный правитель, какой-то Сатрапин или что-то вроде того, но он всего лишь церемониальный. Как и почти везде, власть здесь держит рука с самым толстым кошельком.
— И ты уверена, что он нас примет?
Тория оглянулась через плечо на пассажиров корабля, толпившихся на носовой палубе. Джалайна покачивала Стевана на руках, глаза которого загорелись при виде Адлара, жонглирующего не менее чем семью кинжалами одновременно. Тайлер и разведчики сидели рядом, точили клинки и, щурясь, бросали взгляды на команду Тории. Недели, проведённые в море, не сильно смягчили укоренившуюся подозрительность бывшего преступника по отношению к тем, кто некогда разделял его склонности. Я не винил его за это, а напротив, радовался такой подозрительности. Он и остальные члены моей значительно сократившейся роты взяли на себя ответственность защищать моего сына. Это дело на долгие годы, и всё же никто не стал от него не уклоняться.
— Моё слово многое значит для него, — сказала Тория. — Но ему нужно будет узнать правду. О мальчике. Обо всём. Дин Фауд немного похож на тебя, понимаешь? У него утомительно острый слух на неправду. — Заметив сомнение, появившееся на моём лбу, она пихнула меня в плечо. — Не волнуйся. Здесь ты найдёшь дом.
Я видел, как её глаза задержались на Стеване, будто она искала какой-то признак его матери. Я хорошо знал это выражение, потому что видел такое же и на лице Джалайны.
— Займусь-ка я делом, — сказала Тория. — Надо уже прокричать пару приказов, в основном для виду. Нельзя завести корабль в гавань без криков. Так полагается. — Она зашагала по палубе, выкрикивая в сторону такелажа распоряжения, которые, по-видимому, мало что меняли в задачах матросов, трудившихся среди мачт.